По берегам Каспия. От Апшерона до Терека (с 25 фотографиями и картой): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Древнее предание говорит, что Кавказ — «гора языков»: аварский, даргинский, лакский, табасаранский, кюринский и андийский, а затем идут наречия, которых чуть не столько же, сколько обществ. На промысле обычно 350–400 рабочих горцев; тут и аварцы, и даргинцы, лезгины, ногайцы, тюрки, кумыки, и кого только нет! И все разноплеменное население говорит, поет и кричит на разных языках.

Михал Михалыч называет — «Дербентское столпотворение» и сам громче всех кричит и командует чуть ли не на всех наречиях. По крайней мере не было еще случая, чтобы его горцы не поняли.

— Что же сегодня не тянете? — спрашиваю я, подходя к русскому рабочему, который, нагнувшись, чинит прорванную сеть.

— Не тянем. Сельди нет. Да еще случай у нас вышел — заведующий заболел.

— Что с ним?

— Должно, вчера простыл слишком. С утра, как первую тоню стали давать, он сам поехал метать невод. Отплыли далеко, а погода — дождь, да затем снег пошел, берега-то не видать. Надо быть, стали поворачивать, случись ветер, и понесло, конечно, в море. Сын его, — береговым он у нас, — видит по времени, срок неводнику на берегу быть, — ан нет.

— Ребята, — говорит, — плохо дело. Давай спускать на канате лодку в море, навстречу неводнику, а то потонут люди — унесет их в море.

Мы, конечно, живой рукой давай спускать на аркане лодку по ветру.

Концов с тысячу, как не больше, выпустили каната, а на лодке сын сел и я с ним. Волна, холод. Только в тумане слышны голоса. Сами подали. Конечно, нанесло ихний неводник на нас. Обледенели они здорово. А уж тут, известное дело, захватили их с неводником и через канат добрались до сухого. Старик с этого, должно, захворал: долго ли простыть.

Он замолчал.

— Может быть еще поправится, — сказал я.

— Да ведь оно конечно. Бодрый старик, несмотря, что семьдесят годов ему, — подтвердил он.

— Жаль, время проходит. Смотри, тюлень у берега показался!

Я взглянул на море.

В разных местах чернелись круглые головы тюленей. Они то появлялись на голубой поверхности моря, то снова исчезали.

Я насчитал семнадцать штук. Тюлени держались метров четыреста, не ближе, от берега и довольно разбросанно друг от друга.

— Теперь жди ходовой сельди, беспременно на утро будет, — уверенно подтвердил чинильщик.

— При чем же тут тюлень?

— А как же? Не знаешь рази, что тюлень за сельдью идет. Это его самая настоящая пища.

На этом берегу у большинства старых служащих и рабочих есть твердая уверенность, что тюлень питается только сельдью, хотя в действительности он ест не одну только сельдь, а бычков и ракообразных. Поэтому появление у берегов тюленей рассматривается, как признак подхода сельди.

— Курьмин, — обратился к моему собеседнику подошедший парень. Это был «береговой», сын заболевшего старика. — Кричи народ, метать будем!

— Как отец? — спросил я его.

— Что ему, — усмехнулся парень, — он еще лет десять проработает, — железный!

Стали набирать[18] невод.

Второй день «страшенный жар», как говорит солельщик промысла Коягент.

Мы, — я, солельщик и Ракаев, — сидим на деревянном ящике в тени около материального склада. Ракаев ночью приехал сюда для испытания двигателей электрической станции. Он попрежнему в меховом пиджаке и шапке, но ворот у рубахи расстегнут, и шапка сдвинута на затылок.

Невод в море. Мотня подойдет не скоро, и есть время дослушать солельщика.

— Ты хину пей, хоть от нее толку мало, а все-таки помогает, — говорит он Ракаеву. — Я в от за свою жизнь на промыслах, за сорок пять лет, наверно, вагон хины выпил.

— А водку можно? — спрашивает Ракаев.

— Раньше пил, а теперь годов восемь бросил. Думаю, что не очень полезно.

[18] Укладывать в лодку неводник.