По берегам Каспия. От Апшерона до Терека (с 25 фотографиями и картой): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Море шумит. Сине-зеленые волны наваливаются на песок. Одна за другой. Большие, холодные однообразно идут на приступ. Белесый туман поднялся к небу, где темнеют тучи. Ветер с силой толкает в грудь. Холодно, и не серится, — что апрель, что стоишь на дагестанском берегу, где надо быть теплу и яркому солнцу.

Дождя нет, но сырость обволакивает спину, руки, лицо.

— Весна нынче запоздалая, — сочувственно об’ясняет мой новый знакомый, монтер Ракаев.

— Зима была холодная и снежная. Бывает так. Рассказывают, что в 1897 году такая же зима была. Откапывали друг друга в домах в Дербенте и здесь на рыбных промыслах тоже.

Ракаев из Баку, работает «на этом берегу» давно, а сюда приехал устанавливать двигатели на электрических станциях, обслуживающих рыбные промыслы. Ракаеву лет под пятьдесят. Он с тринадцати лет был «брошен на завод». Держится просто, но с достоинством, как бы чувствуя, что он первый слесарь, который попал на промысел где до него машиной и не пахло, а все делалось горбом и руками рабочих.

Идем по берегу. Справа ревет море. Впереди уходит на север песчаная черта берега.

В два параллельных ряда белеют постройки.

Это рыболовный лабаз, в котором помещаются чаны или лари, вкопанные почти доверху в песок, за ними контора и дома для рабочих.

Налево песчаный вал — бывший берег отступившего Каспия. А за валом ровная степь, которую сжали дагестанские горы, вершинами ушедшие сейчас в белый туман.

Берег голый. Птице не на что сесть, да их и не видно. Только изредка слышится за туманом крик чайки с моря.

К нам подходит коренастый мужчина в высокой шапке, сапогах и стеганом пиджаке. Это Михал Михалыч, заведующий группой рыбных промыслов.

— Ловите сегодня? — спрашиваю я.

Какой тут, — накат и течение! Пробовали заметать невод, так чуть на камни не нанесло.

«Накатом» здесь называют прибой от сильного ветра, который производит течение воды вдоль берега с севера на юг или обратно.

— А давно дует?

— Третьи сутки и все норд и норд[1]. Пора бы и на ост зайти, — с досадой отвечает Михал Михалыч.

— Эх, пропадет путина[2]! В прошлом году в это время я уже сорок чанов сельди посолил, а нынче и полчана нет.

Он поворачивается спиной к ветру, поднимает плечи и, с'ежившись, старается закурить папиросу.

Его смуглое, обветренное лицо напряжено. Три-четыре спички, вспыхнув, потухают, но, наконец, вылетает белый дымок.

— Чего тут мерзнуть? Пойдемте ко мне, согреемся чайком. Делать здесь нечего, а я как встал в два часа, так и домой еще не заходил.

Идем к нему.

— В нашем деле самая лучшая тоня[3] на рассвете, когда сельдь подходит к берегу. Да вот еще на вечерней заре, а днем ее мало.

— Ночью совсем не тянете?

— Тянем иногда, но ночью она отходит вглубь.

— А вот на бакинских и ночью ловя г. — вставляет Ракаев.

— Это как бывает, — почему-то недовольным голосом отвечает Михал Михалыч, — разные сельди, и год на год не приходится, какая путина.

— Путина — это как бы период, — не то спрашивая, не то об’ясняя мне, замечает Ракаев.

Подходим к дому; Ракаев останавливается; видимо, он не считает для себя удобным пить чай в рабочее время и, обращаясь к заведующему, спрашивает:

— Михал Михалыч, сегодня в Дербент будете лошадь посылать?

— А тебе зачем?

[1] Норд — северный, ост — восточный.

[2] Время лова, период; весенняя путина, осенняя путина.

[3] Закидывание и подтягивание невода.