Мальчики: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вдруг это тёмное лицо, эти дублёные морщины озарила улыбка: старику явно понравилось, что инородец, пришлец так уважительно, так правильно, на понятном языке к нему обратился.

– Ничего, сынок… Входи, чаю попьём. Я сегодня один, мои уехали к родне на свадьбу. А мне что-то неможется…

Вновь извинения, поклоны, рука, прижатая к груди… Эх, уже не отвертеться, надо входить, втаскивать тележку, рассаживаться на курпачах, вести долгие разговоры о погоде, о семье старика; пить это горькое терпкое пойло – зелёный чай, к которому Цезарь так и не смог привыкнуть.

Он уже знал местный этикет: задавать старику вопросы до того, как тому самому придёт (или не придёт) в голову о чём-то спросить, невежливо и недопустимо. Да он и не собирался, и не надеялся, что в этом узбекском доме обнаружится нечто из ряда вон выходящее или, по крайней мере, что-то просто стоящее. Тем более что незаметно уже огляделся: ничего. Традиционные ниши в стенах, в них стопкой сложены одеяла, подушки. Дом небогатый… Видимо, детишек полно. Но, усевшись в комнате на низкую скамеечку, Цезарь даже порадовался передышке: ноги гудели, как электрические провода, сегодня он накрутил со своей тележкой бог знает сколько километров.

Пошёл разговор: хорманг? (У вас всё в порядке?) калай? (Как дела?) и прочая куртуазная дребедень… Сейчас уже и с места не стронешься, пока старик не поднимется со своим «Хош! Турдик…» (Всё, пора!), позволяя незваному гостю отвалить восвояси.

Наконец учтиво был задан вопрос, и Цезарь пояснил, что он – часовой мастер. «Не может быть! Такой молодой…» – «Благодарю вас, акя, у меня скончался отец, вот он был великий часовой мастер, а я – так, на подхвате, ищу всякий лом ненужный, иногда удаётся чинить. Или просто разбираю на запчасти…» Старик покивал, долил зелёное пойло на донышко пиалы… и дальше ещё с полчаса беседа неторопливо текла в общем направлении (отец называл этот стиль «из пустого в порожнее» и терпеть не мог потерянного времени – тот же Восток, тот же Египет, и мы там уже были). Цезарь был гораздо терпеливее, хотя и он всё это неторопливое азиатское гостеприимство считал потерей времени. Наконец беседа иссякла, да и сколько можно совершенно чужим людям делать вид, что они друг другу интересны. Кряхтя и держась за поясницу, старик поднялся, постоял, укрепляясь на слабых ногах. Обернулся к юноше: «Пойдём, сынок, покажу кое-что…» – и поковылял из дома во двор.

Двор – небольшой, утоптанный, чисто подметённый, с квадратным айваном, – был уютно укрыт узорчатыми кронами старых яблонь. В тенистой глубине двора прилепилась к забору привычная сараюшка, где обычно хранили уголь, дрова, пачки старых газет, разный хлам. Иногда в них выкапывали и выгребную яму; когда старик кивнул в сторону этого неказистого сооружения, Цезарю подумалось, что гостеприимный хозяин предлагает гостю отлить перед уходом (честно говоря, после долгого чаепития это было бы кстати). Но дед сказал: «Есть там одна штука по твоему ремеслу…»

Они подошли, старик потянул за ржавое кольцо сколоченную из досок, туго поддавшуюся дверь, первым шагнул в золотистую завесу роящихся пылинок и посторонился. На деревянных козлах лежала широкая доска, типа чертёжной, а на ней – свёрток, укутанный в старое байковое одеяло.

…Он молча смотрел, как старик, повернувшись спиной, медленно разворачивает прямоугольный предмет, бормоча что-то о крысах, о мышах, которые и железо сгрызут, не то что дерево. Наконец развернул и посторонился, кивком приглашая гостя взглянуть. Цезарь сделал два-три замирающих шага…

Всю жизнь не мог совладать с этим дробным топотком азарта по хребту, когда от поясницы к затылку вскипают пузырьки тайного экстаза, почти любовного восторга. Он совсем не был подготовлен к тому, что обнаружит здесь, в этой то ли кладовке, то ли уборной… и потому лишь ойкнул и умолк.

В щелястых стенах косыми лезвиями прорезывались пыльные лучи заходящего солнца, открытая настежь дверь сарая тоже впускала немного дневного света, но и в этой рассеянной полутьме были видны благородные очертания старинных настенных часов. Разумеется, пострадавших, разумеется, молчащих… Но склонившись над козлами, он даже и в этой золотисто-пыльной дымке видел, что часы исключительные, редкие, наверняка с мелодичным боем. «Классический немецкий стиль, – сказал бы отец, – Junghans. Судя по всему, конец XIX века».

Обшарпанный корпус когда-то был изумительным: высокая корона с накладными точёными элементами декора: витые колонны по краям, виноградная гроздь под нижней полкой, по верхам башенок – остроконечные луковки. Правда, одна витая колонна отвалилась, как и виноградная гроздь, как и две луковки… Крошечный дворец Шамаханской царицы, развалины былого великолепия лежали перед ним. «Это ничего, – лихорадочно думал юноша, – просто клей рассохся. Почистить, склеить заново…»

У него аж дыхание занялось, и руки зачесались к работе немедленной, страстно-кропотливой. Зачесались руки буквально, так что он принялся правой судорожно расчёсывать левую ладонь. И целодневная усталость куда-то испарилась, и голова стала ясной – хоть немедленно утаскивай драгоценность в свою берлогу, разбирай и развинчивай, и чисть, и купай механизм в масле…

Он взял себя в руки. Отступил на шаг и покачал головой: приготовился завести «похоронную песнь» о безнадёжно погибших часах, которые теперь только выбросить, ну вот разве что он их купит на запчасти… А старику взамен всучить один из круглых будильников, которые он таскал с собой. Вот, смотрите, кадрли акя: эти ходят, звонят, тикают так весело.

Песнь эта была обязательная, торговая, неотменимая, даже честная – а иначе как прокормиться в нашем ремесле? Так и отец поступал, и любой часовой мастер не свалял бы дурака ни за что. Лом, он и есть лом, и в данный момент, над этими останками – это было бы кристальной правдой!

Но Цезарь обернулся к старику и сказал:

– Акя… не могу обмануть вас. Часы эти очень хорошие, старые, немецкие. Не знаю, смогу ли их починить. Мой отец починил бы. Но если смогу, принесу вам хорошие деньги. Откуда они у вас?

Дед продолжал задумчиво смотреть на полуразобранный корпус часов, будто увидел их заново. Наконец устало махнул рукой:

– Давняя история… Здесь одна женщина жила, в нашей махалле, комнату снимала. Русская, повитуха. Мария-опа… Откуда-то из России приехала с мужем, давно уже, лет сорок. Он военный был, потом его басмачи зарубили, она одна осталась… Женщинам помогала в родах, так и кормилась, ну, и пенсию получала за мужа. Не знаю, почему здесь осталась, почему не уехала назад. Тихая такая, спокойная. Моя жена ей пособляла, когда тяжёлые роды. Бывает, ночью вдруг: стук в калитку, и слышу, уже моя Дилёра шлёп-шлёп-шлёп босыми ногами. Собралась вмиг и убежала. А когда та сильно заболела и уже понимала, что умирает, оставила жене эти часы. Знаю, что хорошие, старые. Они красиво играли… Да вот сын как-то собрался побелить комнату, стал снимать их со стены и уронил. Рассыпались, никто не мог починить. Сам видишь, мёртвые они уже много лет… Ты честный парень. Я ждал, что скажешь: барахло, деревяшки, железяки, беру на лом. Но ты честный парень. Забирай их, старайся починить, а там – как получится…

Он бился над часами много дней. Их механизм – пружинный, на прорезных пластинах со счётным колесом – оказался одним из самых сложных: с четвертным боем.

Отец, тот не раз ремонтировал сложные часы: восемь молоточков, восемь струн. Здесь же попался механизм с шестнадцатью струнами: каждые четверть часа они должны были отбивать другую мелодию, и бить как оголтелые: восемь ударов, шестнадцать ударов… А в круглый час отбивать тридцать ударов мелодии, и затем ещё – количество часов!

Изо дня в день, после работы, навесив литой замок на шаткую дверцу «будкес», Цезарь мчался домой к разобранным на детали и винтики часам, как возлюбленный не мчится к предмету своей страсти. И просиживал над ними весь вечер и половину ночи. «Ты рехнёшься!» – в отчаянии говорила мать, разбуженная его очередным сдавленным монологом. Он лишь отмахивался.

Были и хорошие новости: разрушения корпуса оказались не столь фатальными. Каким-то чудом при ударе сохранилась сплошная расстекловка фасадной дверцы и остекление по бокам корпуса. Потускнели и требовали реставрации циферблат и линза маятника – но то была «задачка для начинающих», как говаривал отец. Цезарь почистил их, заново покрыл золотистым лаком благородного янтарного тона… Зато долго возился с восстановлением фасада: подбирал оттенки лака для фанеровки тёмного ореха, чертыхался, неудовлетворённый, вновь приступал к поискам…

Это была не просто работа, не просто сложная и утверждающая его работа, не просто битва за право ощутить себя продолжателем, наследником, владетелем инструментов и знаний. Это было время, когда рядом с собой он чувствовал ежеминутное присутствие отца, слышал его голос, понимал малейшие изменения в его настроении; а память, очнувшись, озаряла давние эпизоды и разговоры.

– Старые часы полагается разобрать, ингелэ, – чуть монотонно, потому как сосредоточенно, звучал голос Абрахама, – полагается разобрать их, прочистить, промыть все детали и станины, затем собрать и смазать. Сложный и рискованный процесс: можно и не попасть, знаешь ли, в ту комнату, из которой вышел минуту назад. А потому каждый твой нерв должен быть нацелен на точность запоминания: важен порядок действий и даже порядок прикосновений. Бывает, необходимо менять или изготавливать отдельные части, делать ремонт пружин, осей колёс, вставку зубьев… Если в механизме ничего не сломано, я промываю его бензином, продуваю сжатым воздухом, смазываю и снова продуваю, чтобы убрать остатки масла. Никогда не отмахивайся от этой нудной работы, она себя окупает.

Если у тебя на руках многоструйная конструкция, сначала разберись, познакомься. Это как с человеком: прежде чем делать выводы, узнай всё о его характере и даже о его родне. Часы со струнным боем, они сильно отличаются друг от друга. Разнообразие огромно… Главное отличие: получасовые и четвертные. Получасовые мало отличаются от спиральных механизмов, только звук богаче: 4–5 молоточков бьют по 4–5 струнам. Мило, приятно на слух… но воображения не поражает. А вот четвертные механизмы! О, они бьют каждую четверть часа другую мелодию: в 15 минут – 4 удара, полчаса – 8 ударов, три четверти часа – уже 12 ударов, и это, скажу я тебе, чуть не симфония. Ну, а в ровный час… в царский час раздаются 16 торжественных ударов, после чего другая группа молоточков подхватывает торжество и отбивает количество часов по другим струнам. Этот бой называют «бигбеновым», так устроено большинство немецких часов, прародителем которых был настоящий гений… Подскажи-ка его имя, Ижьо?

– Густав Беккер! – выпаливал Ижьо.

– Именно, сынок! Теперь струны, – продолжал отец. – Ты знаешь: они бывают прямыми и спиральными. Вот смотри сюда, видишь? Спиральный узел, он имеет один молоточек и простое устройство спуска. Достоинство: компактность, струна обычно крепится к самому механизму… Но это в дешёвых случаях. В более аристократических часах работают две группы струн с разных сторон. Сейчас ты мне назовёшь, которые из наших часов в гостиной говорят «бигбеновым» боем.

…Он вспомнил себя восьмилетнего, тощего настолько, что задница легко умещалась на одном табурете с отцом.

– Это что за крылышки, папа? Трепещут, как бабочка.