Страдание и его роль в культуре: читать начало книги онлайн

Христианство особо выделяет распятие Христа и признает Его «главным распятым» именно по той причине, что такие же страдания претерпевают все люди. Здесь нет парадокса, поскольку вся людская боль и все муки должны концентрироваться в одном лице, которое выступает единым символом всеобщего страдания. Как раз перед этим символом и склоняет свою голову христианская часть человечесва, причем каждый бессознательно предощущает в нем свои несчастья, обиды, боль. Поклонение Христу как центральному носителю страданий есть отделение последних от людей и придание им некоторой самостоятельности. На Спасителя люди смотрят как в зеркало, и то, что они там видят, постоянно убеждает: муки есть неизбежный их удел. Отношение человека к своим тяжким испытаниям амбивалентно: он стремится избежать их и в то же время устремлен к ним, в частности в олицетворении Христа. Наверное, в людях изначально заложено нечто мазохистское, что заставляет их упиваться собственными горестями. Хотя фигура Христа есть несомненный свет, она заслоняет радость, а поэтому внутренне противоречива. Неслучайно в христианстве предметом особого поклонения являются мученики. «Заслуги» многих святых сводятся исключительно к тому, что они были убиты.

Полное принятие страданий от Бога происходит из бесспорного Его права делать так, как Он считает необходимым. Именно эта концепция изложена в Книге Иова: человек обязан признать свою полную неосведомленность и совершенную неспособность понять смысл и цели Божественных действий, он должен без колебаний подчиниться воле Всевышнего и решительно отказаться от своей, не имея возможности выбирать, поскольку он ничто по сравнению с Творцом.

Вместе с тем «ни один из исповедующих религию Яхве не принял бы идею, что человек был таким с самого начала: Бог не был бы самим собой, если бы не создал все хорошим, совершенным и безупречным. После того как в природе человека произошли негативные изменения и она стала подвержена «земным» несчастьям, Он, рожденный совершенным, теперь вошел в мир начальником над самим собой… В результате необдуманного поступка, горделивого желания изменить свою судьбу и стать подобным Богу (в глазах древних семитов, хранивших в своих душах чрезвычайно живое чувство дистанции между Божественным и человеческим, последний мотив выглядел особенно непростительным) человек утратил свою первородную чистоту, заразился злыми инстинктами и тягостной склонностью к совершению злых поступков и в качестве наказания за отказ от своей первой природы был обречен на низменное, мучительное существование»[57].

Один из глубинных смыслов страданий Христа в том, что Он не просто дал образ человеческих страданий, но и показал, что, вспоминая его мученическую судьбу и крестную смерть, сопереживая Ему, человек быстрее утешится, поймет, что хотя смерть и страдания невозможно победить, они приведут его, как и Спасителя, к воскрешению и окончательному торжеству.

2. Страдание в других мировых религиях

В отличие от Спасителя-Иисуса Спаситель-Мухаммад не претерпел никаких страданий, за исключением того, что в самом начале проповедничества подвергался гонениям. Впрочем, они совсем не были суровыми и его не мучили, а после этого он сам довольно жестоко расправлялся со своими противниками. Те факты, что арабский народ не страдал от чужеземных завоевателей и нападок собственной элиты, что исламисты не подвергались жестоким гонениям, а Пророк (как центральная фигура ислама) не страдал, не подвергался мучительным и унизительным истязаниям, сыграли решающую роль в том, что в этой религии не образовался культ страдания, духовным истоком которого является страдание божества. Тем не менее ислам знает мучеников, например внуков Мухаммада Хасана и Хусейна; были и другие мученики, по большей части мифологизированные персонажи из числа погибших за веру и в конкурентной борьбе за власть, а также убитые без вины. Перенесших же страдания именно за веру, особенно по сравнению с христианством, очень мало.

Ислам — это религия победы, в том числе военной, именно такая религия дала толчок арабским завоеваниям и стремительному росту арабской культуры. Евреи, из среды которых вышло христианство, не могли не смотреть на себя как на вечно страдающих, поскольку такова была их история: их угоняли в плен в Вавилон и Египет, затем их страна была захвачена римлянами. Арабы же ничего подобного не испытали. Этим (в особенности) тоже объясняется отсутствие в их религии культа страдания.

Но есть исключения: я имею в виду шиитский обряд шахсей-вахсей, представляющий собой оплакивание смерти имама Хусейна. Во время этого обряда разыгрывается поистине трагическое представление: правоверные шииты истязают себя до полусмерти, а иногда и до смерти, обычно побивая себя цепями. Это происходит на глазах массы зрителей с целью возбудить в них экстатическое чувство самоотречения и беспредельной веры в Аллаха, массовый религиозный психоз.

Постоянная психологическая близость к смерти является непременным требованием радикального ислама.

Так, по мнению имама аль-Газали, разумным человеком является тот, кто постоянно думает и размышляет о смерти, всегда говорит о ней, занят лишь приготовлением к смерти и тому, что ждет после нее, а потому принимает необходимые меры. Нужно проявлять рвение в деле изучения всего, что необходимо знать в связи со смертью, и обращать внимание на то, чтобы двигаться вперед в этом направлении. Во всех раздумьях мысли должны вращаться только вокруг нее. Главным является то, что человек должен ставить себя на место умершего и стараться представить его состояние в могиле[58]. Надо полагать, что постоянные раздумья о смерти могут приводить к жестоким страданиям и даже угрожать психическому здоровью. К тому же аль-Газали утверждает, что существует благо в том, чтобы человек всегда упоминал о смерти в разговоре, причем все эти суждения основаны на священных текстах, приводимых данным автором[59].

Индивид, постоянно думающий и говорящий о смерти, вполне может стать некрофилом, который не ценит жизнь ни свою, ни чью-либо другую. Поэтому он относительно легко способен лишить жизни себя и (или) иного человека. Такие крайние суждения правоверного мусульманина, да еще священнослужителя, практически ничем не отличаются от сочинений многих православных теологов. Это, разумеется, крайняя позиция.

Одна из главных религиозных идей ислама — это идея Страшного суда и загробного воздаяния, в том числе мучений и страданий грешников. Это, как и в других религиях, средство страхом наказания заставить соблюдать все требования ислама, заставить вернуться к якобы изначальным нормам морали, Божественной правде и Божественному образу поведения, прежде всего к изначальной форме культа, якобы нарушенной и извращенной последующими поколениями.

Тема страданий обозначена в различных исламских сектах и течениях, в частности в суфизме — мусульманской мистике. Исследователи суфизма (Р. Николсон, Л. Массиньен) отмечают, что в раннем суфизме можно наблюдать выраженное христианское влияние. Например, уединение, обеты молчания и другие аскетические подвиги явно были заимствованы у христианских монахов.

Несколько иначе, чем в христианстве и исламе, решаются проблемы страданий в буддизме, прежде всего в опыте и проповедях самого Будды.

В буддистском источнике «Мадждхиманикайя» («Махасиханада-сутра») рассказывается, как Будда поведал одному из своих учеников — Сарипутте — о своем аскетическом опыте: «…был я аскетом из аскетов… До того доходил я в аскезе своей, что наг был я, презирал благопристойность, облизывал пальцы после трапезы, не обращал внимания на тех, кто кричал мне идти или остановиться, никогда не принимал пищу, принесенную мне до прогулки или для меня одного состряпанную…

Я ел всего раз в день или раз в два дня, а то и раз в семь или даже четырнадцать дней, строжайше смиряя голод. Я питался одними зелеными травами, семенами дикого проса и риса, кусочками шкуры, водными растениями, крохами истолченного риса пополам с шелухой, накипью рисового отвара, мукой мистичного семени, травой или коровьим навозом…

Одеянием моим были конопляные или пеньковые лоскуты, холстина, пыльные лохмотья, кора, шкура.

Самыми различными способами пытал и истязал я свое тело — до такой аскезы я доходил. До того доходил я в омерзительности своей, что на теле своем много лет собирал я грязь и нечистоты, пока они не отваливались сами… до такой мерзости я доходил…

Как олень при виде человека скачет через холм и долину, так и я убегал при одном виде пастуха, чтобы не увидели меня, а я их, — до такого одиночества я доходил.

Когда пастухи выгоняли свои стада из хлева, я пробирался ползком, чтобы питаться выделениями отелившихся коров. Пока были во мне экскременты и моча, был я сыт. Вот такой дрянью я питался…

Тогда-то и пришли мне в голову эти строки, до тех пор не произнесенные никем:

То на жаре, то на холоде, в глухом лесу, в одиночку, Нагой, без огня, исполненный решимости, Борется отшельник с чистотой, чтобы победить.

В склепе ложусь я на ночь, подкладывая под голову обугленные кости.

Когда мимо проходят мальчики-пастухи, они плюют и мочатся на меня, забрасывают грязью и втыкают мне в уши деревяшки. Но — заявляю я — никогда во мне не возникла злоба против них. Столь уравновешен был я в своем равнодушии…

…и тело мое иссохло… и члены мои — большие и малые — уподобились угловатым сочленениям увядших ползучих растений…

Но никогда эти упражнения, этот пост и эта суровая аскеза не приносили мне облагораживающих даров сверхчеловеческого знания и прозрения. А почему? — Потому что не приводят они к тому благородному постижению, которое, будучи обретено, приводит к Избавлению и достигшего его направляет к полному угасанию всякого недуга»[60].

Суровый аскетизм, умерщвление плоти на самом деле означают отделение тела от личности, отрицание своего тела, ощущение в нем источников всех бед, что можно назвать десоматизацией. Тело перестает быть носителем жизни, эта функция переходит к душе или духу, которые дают надежду на бессмертие. Поэтому десоматизацию можно рассматривать как одно из весьма скрытых проявлений страха смерти. Вместе с тем умерщвление своей плоти и тем самым причинение себе страданий прокладывают психологическую дорогу причинению страданий другим, и на примере христианства это отлично видно. Но не следует считать, что все христианские, буддийские и другие отшельники-аскеты были мазохистами, напротив, на первых порах отказа от земных благ и самоистязаний они, наверное, не раз испытывали мучения. Фанатики-самобичеватели тоже не могли не страдать, но на пике религиозного экстаза, т. е. высшего эмоционального напряжения, скорее всего, не чувствовали боли от наносимых себе ударов.

Ссылаясь на ряд источников, К. Меннингер отмечает, что религиозное самопожертвование можно трактовать как эксгибиционизм по отношению к Богу[61]. Между тем данное сексопатологическое явление (влечение к обнажению половых органов перед представителями своего или иного пола) здесь не очень явно просматривается. Однако можно говорить об эксгибиционизме не в сексуальном аспекте, а как о стремлении мученичеством и аскетизмом обнажить перед Создателем всего себя — и тело, и душу. Точно так же нарциссизм названных лиц следует понимать не в смысле направленности полового влечения на самого себя, а как любование своей жертвенностью, желанием и способностью страдать ради Бога и обретения вечного спасения. Поэтому здесь уместно говорить не только о нарциссизме, но и о мазохизме, который у некоторых мучеников вполне может иметь эротический подтекст. Религиозное мученичество в иных случаях сходно с переживаниями наказанного отцом ребенка, который воспринимает свои страдания как залог безусловного родительского прощения. Можно предположить, что мученичество иногда имеет инфантильную природу.

Многие мученики, как пишет Меннингер, тешат себя надеждой на то, что их молитвы обладают чудодейственной силой и являются более эффективными, чем молитвы других людей. Существует немало свидетельств тому, что сны и видения интерпретировались с наивной верой в собственную исключительность. Неуемная жажда власти (пусть и не земной) приводит к тому, что степень страдания соотносится с силой экзальтации. Тайная жажда власти угадывается в том, что люди получают удовлетворение от демонстрации силы духа, проявленной в экстремальных обстоятельствах. Эротические корни эксгибиционизма очевидны. Неприкрытое тщеславие (нарциссизм) осуждается обществом и, возможно, не столько из-за асоциальности этого явления, сколько вследствие его ярко выраженной сексуальной окраски. Выставление себя напоказ, демонстрация обнаженного тела запрещены законом, а неприкрытый личный эгоизм является предметом всеобщего порицания. Популярность актера ощутимо падает, когда под маской лицедея начинает угадываться склонность к самолюбованию. Однако скрытые формы эксгибиционизма, мотивы которых не так очевидны, являются наиболее эффективными формами такой маскировки, но их внешнее проявление окрашено страданием, порой принимающим неправдоподобный, гипертрофированный характер[62].

Джайнизм тоже считал главными победу над стремлением к деятельности, обуздание чувств и воспрепятствование таким образом «накоплению» кармы (санскр. karma — деяние). Но этого еще недостаточно: чтобы уничтожить остающуюся от прежних существований карму, нужно вести аскетический образ жизни. Этот аскетизм применялся по брахманскому образцу и имел по преимуществу отрицательный характер, состоя в разного рода подавлениях органической деятельности, а также в настоящем самоистязании. Для джайнистской секты характерны двоякого рода приемы: во-первых, ее приверженцы часто ходили без одежды; во-вторых, когда приближалась смерть, они способствовали наступлению ее посредством добровольного отказа от пищи. В обоих отношениях они имели прообраз в лице своего учителя, который после первого года аскезы сбросил с себя одежду и в конце жизни отказался от всякого питания. Вопрос же о том, следует ли также ходить голыми, привел к распаду джайнизма на две ветви: дигамбаров («одетых воздухом»), которые действительно всегда ходили нагими, и светамбаров («одетых в белое»), которые считали возможным даже и в одежде достигнуть высшей цели.

[57] Боттеро Ж. Рождение Бога. Библия через призму истории. М., 1998. С. 211.

[58] См.: Газали И. Сакральные тайны смерти и могилы. Пер. с тур. М., 2010. С. 9.

[59] См.: Газали И. Указ. соч. С. 14.

[60] Элиаде М. Священные тексты народов мира. М., 1998. С. 443–444.

[61] См.: Меннингер К. Война с самим собой. М., 2000. С. 145.

[62] См.: Меннингер К. Указ. соч. С. 146.