Страдание и его роль в культуре: читать начало книги онлайн

Но не следует забывать и непосредственный повод к созданию «Герники» — беспощадную бомбардировку гитлеровской авиацией небольшого испанского города. Этой картиной П. Пикассо протестовал против фашистского варварства, т. е. имел в виду и конкретные события, и конкретных адресатов.

О смерти, как и о связанных с нею страданиях, написано очень много, даже невообразимо много. Поэтому считать, что мы о ней ничего не знаем, ни в коем случае нельзя, хотя пишут о ней в подавляющем большинстве случаев те, кто не приближался к ней вплотную ни на войне, ни в мирной жизни. Несомненно, что страдание появляется из-за смерти другого человека, дорогого и близкого, и это очень распространенный путь познания смерти и ее цены. Здесь не нужно ссылаться на то, что это обыденный и ненаучный путь, хотя бы потому, что он может стать объектом научного познания. Для «обыденного» человека это такая же ноша, как камень для Сизифа.

Поистине бесценен опыт познания смерти на войне, когда смерть буквально рядом с тобой, материализуется в смертях товарищей и собственных страданиях из-за страха уйти вслед за ними. Этот страх нередко достигает уровня отчаяния, даже независимо оттого, во имя чего ведется война.

Глава II. Проблемы страдания в религии

1. Культ страдания в христианстве

Поиск причин страданий в потустороннем вполне логично приводит к мифологическому религиозному творчеству, которое с этой точки зрения представляет собой описание, анализ и объяснение человеческих бед посредством явлений и процессов внереального мира. Странствия в нем обычно именуют духовностью, но очень часто источником бед и катастроф выступает центр такой духовности — сам Бог. Так было с великим страдальцем Иовом, за свои муки бросившим вызов Богу, который обрушил их на него и даже «завел судебное дело». В апокалипсических сочинениях катастрофы ниспосылаются на людей богами и другими божественными силами.

На мистическом уровне страдание может быть понято как проявление смерти с Христом. Именно так определяет А. Швейцер, комментируя тексты апостола Павла. Идея страдания с Христом либо переходит в идею соумирания с ним, либо чаще всего просто вытесняется этой идеей. Как бы следуя некоему внутреннему побуждению, Павел обычно позволяет мыслям о страдании переходить в мысли о смерти. Он, как правило, не идет окольными путями рассуждений о страдании и говорит о смерти там, где, повинуясь голосу разума, должен бы говорить лишь о страдании[42].

Такое отношение к страданию, точнее, такое максимальное сближение страдания и смерти Христа говорит о фанатической, предельной преданности Павла Учителю, в котором он как бы растворяется и не видит иной смерти, кроме Его. Для Павла это означает сопричастность к мессианскому царству, а его страдания продолжают страдания Иисуса. Подобные чувства тогда проповедовал не только Павел. В Первом послании Петра изложена идея преемственности страдания наряду с идеей общего страдания, что. по-видимому, должно было укреплять представления об искупительной смерти Мессии. Однако ни тогдашние, ни позднейшие, ни современные религиозные догматики были не в состоянии дать логичный и удовлетворительный ответ на вопрос о том, каким образом могло переходить на других то, что завоевал в своем страдании Иисус. Иными словами, каким образом Его смерть оказалась способной искупить чужие грехи. Однако для верующего таких сомнений быть не должно, для него вполне зримы и жертва Христа, и разделение его страданий. Петром сформулирована очень важная мысль: «…страдающий плотью перестает грешить» (1 Петр. 4:1). Эта мысль наряду с другими положена в основу культа страданий. Из числа таких мыслей следует выделить идею о том, что искупление последующих прегрешений все-таки достигается одним только страданием с Христом.

Необходимо подчеркнуть, что сам Павел многократно и тяжко страдал: его бичевали, наказывали палочными ударами, он трижды попадал в кораблекрушения, мучился от голода, жажды и наготы, подвергался опасности при встрече с разбойниками и т. д. К тому же, по некоторым данным, он был тяжело болен и, возможно, подвержен эпилептическим припадкам. Такой его личный опыт не мог не отразиться на его особом отношении к страданию, на ощущении того, что он их претерпел во имя Христа. Это явственно звучит в его посланиях. Я не говорю уже о том, что далеко не все его проповеди находили отклик и одобрение, он часто бывал разочарован в своих слушателях. Но и это, как следует из посланий Павла, не только не поколебало его веру в Учителя, но еще больше привязывало к Нему и толкало на новые страдания ради единения с Ним.

Можно было бы смириться с тем, что Иов невинно страдал, поскольку он, можно сказать, существовал лишь в религиозном учении. Но в реальности со дня появления человека мир заполнили безвинные страдальцы, число которых обычно резко умножается в дни войн и военных конфликтов. Вторая мировая война, фашистская и коммунистическая диктатуры ярко продемонстрировали, что безвинных страданий может быть даже больше, чем показано в Откровении Иоанна Богослова. Гитлеровская Германия и ленинско-сталинский СССР надолго стали зонами тягчайших страданий. Страдания всегда наступали и сейчас наступают в силу действия не каких-то таинственных потусторонних сил или некоего мистического всемирного зла, а вполне реальных, анализируемых и доказываемых обстоятельств. Такое понимание происхождения страданий и зла ориентирует на предупреждение (блокирование) названных обстоятельств, а не на поиск их источников только в самом человеке, его вине за несуществующие грехи перед Богом. Бытие не должно быть страданием, поскольку тогда само бытие теряет смысл и означает конец человечества. Предупреждение страданий не следует ориентировать лишь на изменение отношения к событиям жизни, как у стоиков, а именно на борьбу с теми событиями, которые есть зло и источник страданий. Бесстрастие ко всему, что может привести к этому, малоэффективно и неразумно, тем более, что не защищает других.

Столь же непродуктивен, на мой взгляд, путь, указываемый христианством и состоящий в том, чтобы воспринимать страдание как законную кару каждого и пытаться преодолеть зло, отказываясь от материи в пользу духа, что и вообще малопонятно, тем более если считать, что в области духа господствует свобода, как предполагал Н. А. Бердяев.

Тяжко страдал из-за своей греховности, недостаточной преданности Творцу, своих духовных ошибок и блужданий Аврелий Августин. Однако вознося Богу в «Исповеди» наивысшую хвалу, признавая Его безусловным Повелителем мира, он тем не менее все время продолжал искать и сомневаться, находя в Боге (причем в Боге-Отце, а не в Боге-Сыне) и Его творениях разные противоречия. С ними он был не в состоянии разобраться, и в поисках выхода вступал в новые противоречия, а это приносило ему новые страдания. Вследствие этого вся «Исповедь» пронизана высоким эмоциональным накалом мятущейся и ищущей души. Сомнения Августина звучат в такой, например, фразе: «И для Тебя вовсе нет зла, не только для Тебя, но и для всего творения Твоего, ибо нет ничего, что извне вломилось бы и сломало порядок, Тобой установленный», причем все это следует за утверждением, что «все Бог наш «создал весьма хорошо»[43].

Христианская тема страданий глубинными корнями уходит в иудаизм, приверженцы которого всегда были гонимы и обижаемы, на них лежала печать отверженности, незаслуженной вытесненности на обочину жизни. Поэтому христианство, которое вначале настойчиво подчеркивало именно эту особенность и своей религии, получило широкое распространение среди низших слоев населения Средиземноморья. В отличие от иудаизма в христианстве не было столько боли, обиды и гнева, сколько в иудаизме. Однако постоянные призывы христианства к прощению врагов говорят как раз о том, что враги и преследователи оставались в фокусе внимания, истинные христиане должны были их прощать, но это не означает, что так же обязаны поступать высшие небесные силы. Поэтому есть основания думать, что иудаистская идея воздаяния сохранилась и в христианстве, но в весьма замаскированном и иносказательном виде. Воздаянию всегда должно предшествовать страдание.

Иудаизм и буддизм исходят из того, что страдания заслуживает сам человек, иудеи же все свои беды видят в греховности и неправедности богатых и чужаков, всех тех, которые верят в других, «неправильных» богов. Христианство, если иметь в виду не только священные тексты Нового Завета, но и (обязательно) сочинения отцов церкви и более поздних теологических мыслителей, тоже стояло на позициях греховности индивида. Но вместе с тем оно «предписывало» страдания как средство очищения от греха и обретения благости.

В «Социологии религии» М. Вебер писал, что ни в одной религии мира нет единого Бога с такой неслыханной жаждой мести, как та, которую приписывают Яхве. Это, безусловно, так, но не следует забывать, что Яхве — Бог не только иудеев, но и христиан. Поэтому Он «должен» мстить притеснителям и врагам христиан, а также им самим. Об этом свидетельствует Откровение Иоанна Богослова, самая жестокая книга Библии, при этом не очень ясно, неистов там Яхве или Его Сын — Христос.

Одним словом, в мире всегда было много тех, кто заставлял страдать, и среди них были те, кто призывал к милосердию и прощению обидчиков. Право наказывать, мстить, убивать, разрушать всегда казалось естественным в концепции надмирного Бога, создавшего из небытия мир, которым Он правит. Идея мести понадобилась как раз для того, чтобы «исправить» ошибки и промахи единого и всесильного Бога. Можно сказать, что Мессия был спасителем не только людей, но и Бога, отсюда и страстная вера в Него, чтобы не пошатнулась вера в Бога, которая была стержнем и основанием всего мировосприятия.

Верховное божество Яхве может быть смягчено страданием, особенно если оно добровольное. Такое страдание способно обеспечить блаженство в мире ином. Но как бы ни страдал человек, иудео-христианство приводит его к мысли, что все его этические представления совершенно неприменимы к Богу. Он не может поступать справедливо или несправедливо, Его решения непостижимы для человеческого ума, равно как и Его цели. Он абсолютно суверенен. Поэтому проблему теодицеи вообще не следует ставить, если строго придерживаться приведенной здесь точки зрения. Можно всю вину возложить на человека, в том числе страдания, тяжкий труд, отсутствие любви, бедность и тиранию, даже болезни и смерть, если считать их следствием первородного греха либо врожденной греховности.

Культ страдания в христианстве в значительной мере сложился и по той причине, что оно само в первый период своего существования подвергалось жестоким гонениям, хотя, видимо, масштабы их позднее были преувеличены. Поскольку христиане страдали за свою веру, верность ей, страдание незаметно и спонтанно стало атрибутом этой религии. Страдания за нее стали нормой, в ранг святых возводились те, кто претерпел мучения и смерть за верность вере, невзирая на то, какие именно еще заслуги перед религией были у данных людей. При этом церковь утверждала, что посредством приятия страдания и смерти человек соумирал с Христом, а это давало смертному огромные преимущества в том смысле, что гарантировало воскресение и победу над смертью. Кровь мучеников христианства, особенно в ранний период его развития, была тем семенем, которое давало обильные всходы.

Таким образом страдание стало понятным и психологически близким способом, с помощью которого можно было попытаться решить многие проблемы. Поэтому христианская церковь, став господствующей, широко и повсеместно прибегала к причинению страданий в рамках инквизиции, в борьбе с инаковерием, инакомыслием и действиями, наносящими ей ущерб. Конечно, к виновным применялась жестокость, очень часто особая, неимоверная, изощренная. Образно говоря, христианство вначале получало мазохистское, а затем садистское удовлетворение в борьбе за свои интересы.

Окрепнув, став государственной, христианская церковь начала постоянно прибегать к исключительной жестокости и причинению невероятных страданий всем инаковерующим и инакомыслящим. Особенно в этом было активно католичество. Созданные им инквизиция и иные репрессивные церковные учреждения навсегда остались в исторической памяти человечества как одни из самых кровожадных. Никакая другая мировая церковь не прибегала к насилию жестокому, в таких масштабах и с такой последовательностью по отношению к своим «врагам», как католическая. Нет никакого сомнения в том, что в инквизиционных учреждениях работали не просто религиозные фанатики, но те, для кого само насилие, жестокость были смыслом их поведенческой активности. Их жертвы, конечно, не возводились в ранг великомучеников и святых, они были лишь безвинными жертвами религиозной нетерпимости, в современной терминологии — экстремизма, способом (спонтанным!) реализации жестокой агрессии, которая лишь ждет повода, чтобы злобно проявить себя. Здесь христианство начисто забывало, что оно есть религия любви, милосердия и прощения.

В связи с этим выдающийся исследователь христианства Э. Ренан писал, что во имя Иисуса в течение веков будут подвергать пыткам и смерти мыслителей столь же благородных, как и Он. И до сих пор в странах, называющих себя христианскими, религиозные проступки подвергаются карам. Иисус не может быть ответственным за подобные заблуждения. Он не мог предвидеть, что тот или другой народ с расстроенным воображением в один прекрасный день увидит в нем Молоха, алчущего жареного мяса. Христианство страдало нетерпимостью, но нетерпимость не составляет его сущности. Это, как ошибочно полагал Ренан, еврейское свойство: иудаизм впервые создал теорию абсолютизма в вопросах веры и установил, что каждый провинившийся в совращении народа из истинной религии, должен быть побит камнями, побит руками всего народа, без суда[44].

Обвинение здесь евреев и иудаизма звучит смехотворно, а поэтому критика просто неуместна. Тем более что далеко не все христианские народы проявляли кровожадную религиозную нетерпимость, например русский народ и православная церковь. Возможно, им просто не грозили религиозный раскол и разобщение, либо религия не играла в их жизни настолько значимой роли, как в Западной Европе. Конечно и в России страдали за веру, но далеко не в таких масштабах, как в другой части Европы.

Жестокость и насилие, приносящие страдание, были восприняты христианством и взяты им на вооружение не только потому, что к нему самому применялись римлянами и верными иудаизму евреями, но и потому, что Сам Иисус был бунтарем. Так, Он говорил Своим сторонникам: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч» (Мф., 10:34); «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся! Крещением должен Я креститься; и как Я томлюсь, пока сие совершится. Думаете ли вы, что Я пришел дать мир земле? Нет, говорю вам, но разделение…» (Лк., 49:51).

К. Каутский убедительно комментировал известный библейский рассказ об изгнании Иисусом торговцев и мытарей из храма. Это было невозможно, считал он, сделать одному человеку, необходимо было насильственное вмешательство большой народной толпы, возбужденной Его речами. Каутский полагал, что казнь Иисуса была вызвана предпринятым Им восстанием, и это предположение подтверждается намеками, имеющимися в евангелиях, а также соответствует особенностям времени и места[45].

Очень важно, что Иисус принес Себя в жертву: это совершенно очевидно, поскольку Ему было весьма просто скрыться от преследователей, но Он этого не сделал, хотя и страшился страданий и смерти, о чем горько говорил. Следовательно, Он пересилил, переборол Себя, проявил чудовищную силу воли. Ради чего? Ответ самоочевиден: Мессия должен был принести Себя в жертву, погибнуть, подвергнув Себя жестоким страданиям даже до распятия на кресте. Христианская догма утверждает, что это было сделано Им для искупления человеческих грехов, но непонятно, каким образом этот Богочеловек, погибнув, мог искупить грехи людей, тем более что они продолжали грешить. Если же предположить, что имело место жертвоприношение, точнее самопожертвование, то действия Иисуса становятся понятными. Нет такого предмета или начинания, ради которого нельзя было бы устроить жертвоприношение, замечает Р. Жирар, особенно с того момента, когда социальный характер этого института начинает затушевываться[46].

Можно представить страдания и искупительную жертву Христа как возложение на Него всех грехов. Этой точки зрения придерживаются ряд авторов, в том числе К. Хюбнер. Однако не со всеми его предположениями можно согласиться. Так, он полагает, что посредством некоего нуминозного акта в Иисусе сосредоточивается греховная субстанция человечества, и после его искупительной жертвы она превращается в субстанцию Божественную[47].

Прежде всего совершенно непонятно, через какой именно нуминозный акт в Христе сосредоточивается греховная субстанция человечества. В Новом Завете нет ничего, что дало бы основание так думать об Иисусе, само христианство не может не отрицать какую-либо греховность своего Спасителя в принципе. Согласно догме, Он был носителем Божественной субстанции с первого дня Своей жизни, даже еще раньше, в момент сверхъестественного зачатия. И тем не менее Христа, пострадавшего за человечество, можно считать жертвой, но без приписывания Ему греховной субстанции.

Необходимо пояснить, почему, с точки зрения религии, Бог-Отец допускал, чтобы в жертву себя принес Его же Сын. Прежде всего, иудейская идеология вполне допускала это, и мы можем найти не одно подтверждение этого в Ветхом Завете. Так, Бог потребовал, чтобы Авраам принес в жертву своего сына Исаака. Эта история привела в восторг С. Кьеркегора. Библейский судья Иеффай сделал жертвой свою дочь. Впрочем, так относились к собственным детям не только древние евреи, но и многие другие народы, их современники. Здесь действовал принцип: чем дороже приносимое в жертву, тем оно угоднее Богу. Иисус был жертвой рока, он родился для того, чтобы кончить жизнь на кресте. Таким образом, Иисус, на мой взгляд, был для мифологии спасения наиболее удобной и эффективной жертвой.

Иисус, как приносимый в жертву персонаж сравним с королями в древнеафриканских сообществах, которых тоже иногда приносили в жертву. Такой король одинок, он психологически изолирован от сообщества, в равной степени обособлен от своего же ближнего круга, как Иисус Своей избранностью, значимостью, статусом учителя и, главное, Мессии. Поэтому никто не мог даже приблизиться к Нему. При таких обстоятельствах естественно, что именно этот Богочеловек стал желаемой жертвой, тем более что Он для этого родился.

Молитва не более чем просьба, мольба, а жертва уже есть прямое вмешательство в дела Божества, указание ему, как и что делать, даже если для этого надо прибегнуть к насилию и причинить страдание. Иисус не является жертвой уже по Своим масштабам и еще потому, что тяжко страдал, а страдание не является характерной чертой таких жертв. Иисус страдал и умер для того, чтобы люди обрели новую жизнь в обществе с обновленной культурой. Своим учением Он определенным образом разобщил людей, но принес им иную этику и укрепил веру в загробное существование. Его не сочли бы Мессией, если бы Он принес Себя в жертву, но не дал бы людям подобные блага. При этом Он должен был обязательно страдать по причине того, что по представлениям людей той эпохи без страданий ничего исключительно нового и значимого просто не могло произойти. Страдание, как сказали бы сейчас, было фирменным знаком Спасителя. За исключением довольно редких случаев (например, во время сталинских репрессий в СССР) люди открыто не поклонялись насилию как таковому, но могли его широко практиковать, подразумевая, что ничто очень важное без него не обойдется.

[42] См.: Швейцер А. Указ. соч. С. 330, 331.

[43] См.: Аврелий Августин. Исповедь. СПб., 1999. С. 159.

[44] См.: Ренан Э. Жизнь Иисуса. М., 1990. С. 321.

[45] См.: Каутский К. Происхождение христианства. М., 1990. С. 342, 343.

[46] См.: Жирар Р. Насилие и священное. М., 2000. С. 15.

[47] См.: Хюбнер К. Истина мифа. М., 1996. С. 304.