Страдание и его роль в культуре: читать начало книги онлайн

Духовные страдания протекают как психологические, но могут сопровождаться физическими, например в случае грубого умерщвления своей плоти ради духовных целей; психические и физические нередко переплетаются, что имеет место при совершении преступлений и проч. Без такого различения видов страданий приступать к серьезному исследованию этого явления не следует. Типология здесь, как и всегда, выступает в качестве непременного условия достижения достоверного научного результата.

Религия и теология, естественно, в основном сосредоточены на духовных страданиях, называя в качестве их глобальной причины отъединение от Бога, природную, изначальную греховность человека, несовершенство его помыслов. Психические и физические страдания обычно выводятся из тех же причин и нередко объясняются грехами и несовершенством личности.

Особый интерес вызывает религиозное мученичество, потому что его трудно однозначно отнести к страданиям, в какой бы форме оно ни осуществлялось. Но главное здесь, видимо, в том, кто решается на мученическую долю: если это мазохист, то скорее всего он не страдает либо переносит страдания в расчете на то, что они ему зачтутся в загробном мире, что Бог его примет, простит грехи и т. д.

Такой религиозный фанатик является нонконформистом даже в том случае, если его мученическое поведение одобряется религиозной общиной. Он — нонконформист в широком смысле слова, поскольку умерщвляет плоть и утверждает смерть и разрушение.

Р. Мертон считал, что нонконформист с точки зрения социальной структуры, культуры и личности представляет собой особый тип социально-девиантной личности. Следуя древнему изречению «природа каждой вещи лучше всего познается в крайних проявлениях», мы должны обратить особое внимание на крайних нонконформистов, которые вступают на этот путь, хорошо зная, что они рискуют (риск настолько велик, что это знание перерастает в уверенность) и могут быть жестоко наказаны за свое поведение в группе. В самом точном смысле слова такой тип человека является типом мученика, который жертвует собой из принципа. Придерживаясь ценностей и норм какой-либо иной референтной группы, а не той, чьим ожиданиям он не соответствует, он готов принять, если не приветствовать, почти неизбежные и притом болезненные последствия разногласий.

По Мертону, психологические причины мученического поведения — это одно, а его социологическая природа — совсем иное. Мотивы мученика могут быть самыми разнообразными: нарциссизм, или потребность в наказании, или стремление овладеть на первый взгляд неподатливой внешней реальностью ради любимых людей. Возможно, и так. Однако в социальном контексте этот тип нонконформизма обязательно включает публичный отказ от некоторых установленных ценностей и действий, а также верность альтернативным ценностям и действиям, за что человек навлекает на себя почти неизбежное наказание со стороны других людей. В функциональном отношении такой нонконформизм может содействовать социальным и культурным переменам. В связи с этим следует заметить, что реакции других людей на данную разновидность нонконформизма могут быть гораздо более сложными, чем можно предположить, если судить о них только по чисто внешней враждебности.

Признанный нонконформист хочет, чтобы к нему относились со смешанным чувством ненависти, восхищения и любви даже те, кто все еще сохраняет верность оспариваемым им ценностям и поступкам. Действуя открыто, а не тайно, и, очевидно, сознавая, что навлекает на себя суровые санкции со стороны группы, нонконформист стремится в какой-то мере заручиться уважением людей, даже если оно похоронено под толстым слоем открытой враждебности и ненависти со стороны тех, кто испытывает ощущение, что их чувствам, интересам и статусу угрожают слова и действия нонконформиста. Должное воздаяние за бескорыстное поведение образует позитивный компонент этого двойственного отношения. У нонконформиста достаточно смелости, чтобы пойти на большой риск (он, так сказать, демонстрирует эту способность), особенно ради бескорыстных целей. В какой-то мере (хотя, по-видимому, в гораздо меньшей, чем в предыдущем случае) смелость, очевидно, проявляется и тогда, когда человек рискует даже ради узколичных, эгоистичных или, наоборот, чуждых ему целей, как в известных случаях «бесстрашного преступника» и «отважного врага», которыми восхищаются даже тогда, когда их проклинают[22].

Богословие особо выделяет искупительные страдания Бога. По этому поводу М. Бубер писал, например, что искупить бесконечную вину не может никто, кроме самого Бога, когда Он велит Своему Сыну, Христу, взять на Себя искупительное страдание, чтобы все верующие в Христа спаслись через Него. Это была одна из главных (если не сама главная) идей апостола Павла. Тем самым Павел заложил основы учения, возникшего после него и помимо его собственной борьбы, учения, в котором Христос объявляется Божественной личностью: Бог страдает как Сын ради спасения мира, который Он как Отец сотворил, писал Бубер. Идея пророков о человеке, страдающем ради Бога, уступает здесь место идее Бога, страдающего ради человека. Таким образом, воздвигается новый образ Бога. Однако вопрос о смысле безвинного страдания отброшен вспять к точке зрения друзей Иова: безвинного страдания нет; только теперь учат о том, что каждый человек абсолютно виновен и заслуживает страдания, тем не менее он может все искупить, уверовав в страдание Бога[23].

В этих утверждениях целый сгусток религиозных и, разумеется, общечеловеческих проблем.

Во-первых, все верующие в Христа могут спастись, т. е. будут жить после жизни. Только в этом можно видеть спасение, в земной жизни никакого спасения христианство не обещает, даже не ставит об этом вопрос.

Во-вторых, христианство никогда не объясняло, каким образом страдание одного искупает грехи других, как и почему это происходит, подразумевая, что это невозможно объяснить в принципе. Зато идея Бога, страдающего ради людей, была религии чрезвычайно дорога и поэтому стремительно завоевывала сторонников.

В-третьих, абсолютная виновность всех является краеугольным камнем христианства. Без этой идеи не могут существовать искупительная жертва Бога и идея о спасении после смерти верующих — основные постулаты христианства. Считается, что виновными нужно признать и новорожденных. Сколько-нибудь внятного объяснения этой полной несуразицы богословов мы не найдем. Утверждение же, что человек грешен от природы — совершеннейшая бессмыслица, поскольку природа не рождает ничего ни грешного, ни безгрешного, а грех, порок, добродетель, преступление и т. д. представляют собой не что иное, как клейма, которые ставит только общество. Первородный грех и «греховность» новорожденного совсем не одно и то же.

Можно согласиться с 3. Фрейдом, что привязанность человека к Богу в силу инфантильности повторяет отношение к отцу. Но тут же возникает вопрос: к какому именно Богу занимает он такую позицию — к Отцу или Сыну? Думается, что к Сыну, поскольку христианин вообще редко думает о Боге-Отце и чаще знает лишь Христа. Однако остается неясным, почему человек должен страдать так же, как избранный им Бог, который призван примирять людей с жестокостью судьбы, особенно со смертью, и компенсировать им их страдания и лишения в этом мире, защищать и облегчать чувство вины. Главное же в том, что страдать верующему предписывает его религия.

Поток христианства, излившийся на мир из израильского источника, подкрепленный мощными притоками, в особенности из Ирана и Греции, в своей сердцевине пронес образ страдающего Бога. Этот образ не может быть ни иранским, ни греческим, он чисто израильский, вобравший образ жизни, лишения и тяготы еврейского народа на протяжении веков. Христианство тем не менее не иудоистично, поскольку отказывается от концепции избранного народа и знает лишь одну, Божественную святость, обращенную на каждого. Индивидуальная религиозность приобретает вследствие этого прежде невиданную интенсивность и обращенность внутрь человека, образ Христа оказывается с ним тесно связан. Отсюда и склонность личности не просто верить в Него, но и стремиться повторить Его судьбу, в том числе Его страдания. Страдающий Бог из мира религиозных фантазий был намного ближе людям, чем любой другой спаситель, счастливый и преуспевающий. К тому же Христа родила вполне земная мать. Вера в Христа стала и протестом против высших сил, которые обрекали евреев на нищету и страдания, т. е. вера в человека, ставшего Богом, стала выражением неосознанного желания свергнуть подавлявшую их демоническую и злобную власть. Верующие идентифицировали себя с Христом, потому что Он был такой же страдающий человек, как и они сами, и этот человек был полубогом и в конце концов вознесся к Богу. Только с таким страдающим существом могли соединиться верующие. Ведь до Него были подвергнуты пыткам и распяли на крестах тысячи людей, но поверили только этому.

Итак, мессией нуждающихся и унижаемых народных масс Израиля, а затем и всего средиземноморского ареала мог быть только страдающий спаситель; они поверили Ему еще и по той очень важной причине, что Он Своей смертью искупал их грехи, а они их чувствовали с тех самых пор, как стали личностями, т. е. безмерно давно. Еще они хотели поменять Бога, поскольку прежний, жестокий и беспощадный, ничего не прощающий Яхве не хотел или не мог защитить их. Признав Христа, они тем самым отрекались от Яхве, сколько бы сам Христос скромно ни говорил о Себе, что Он лишь посланец Своего Отца. Как только человек стал верить в страдающего Христа, перед ним возникла возможность создания такой жизни, в которой была бы справедливость, а после смерти ждал бы рай: надежда на это виделась в искупительной гибели Мессии. Отречение же от Яхве представляет собой отрицание Отца, если все эти события рассматривать в свете фрейдизма.

Торжество христианства означает изгнание Яхве, но агрессивные импульсы не могли исчезнуть. Они, как полагал Э. Фромм, уже не были направлены, как ранее, на отцов и власти, а повернулись назад, на индивидуальное Я. Идентификация со страдающим, распятым Иисусом давала такую возможность, поэтому в более поздней христианской доктрине акцент ставился не на свершение Отца, а на самоуничижение Сына, что обеспечивало безвредный для стабильности общества выход. Уже не нужно было обвинять правителей за нищету и страдания, поскольку сами страждущие были виновными. Только посредством постоянного искупления и личного страдания они могли загладить личную вину и снискать прощение своего Бога. С этими утверждениями Фромма можно согласиться, особенно если вспомнить постоянную убежденность средневекового человека в своей греховности и виновности. Но агрессия человека того времени была направлена не только против самого себя, но и против христианской церкви, которая ему виделась виновницей его бед, обманувшей его ожидания. Отсюда яростное уничтожение церквей и священников во время так называемой Великой французской революции, Мексиканской революции и особенно сразу после Октябрьского большевистского переворота. Не щадили церковь и ее служителей в годы революций в Китае и Камбодже.

Отрицаемая церковь, в которой видели отца, тем более, что она постепенно слилась с государственной властью, была отделена от фигуры Христа, добровольные страдания которого расценивались как указание верующим пережить подобное. На этом фоне постоянно, но неуклонно возрастал культ Богоматери, которая затем также стала полновластной богиней, окончательно похоронив христианство как монотеистическую религию. Мать стала доминирующей фигурой средневекового христианства, причем именно на Нее была возложена обязанность оберегать людей от страданий. Таким образом, Она стала их защитницей от своего же сына. Его превратили в маленького ребенка на коленях у Матери и у ее груди, естественно, совсем не страшного. Эта весьма распространенная композиция должна была стимулировать протест против страданий лишь в пассивной инфантильной форме.

Ф. К. Мюллер-Лиер писал, что все бедствия и страдания закономерны. Судьба ежегодно готовит человеческому обществу массу печальных жребиев определенного вида и числа. Одному человеку удается избежать бедствий, но другого они настигают: сегодня — ты, а завтра — я. Закон с железной необходимостью требует определенного количества жертв. Отдельный человек ничего не может поделать против данных статистики. Но когда общество станет действовать солидарно, оно будет бороться с силами рока. И обществу удастся подрезать зло на корню и изменить ужасные данные статистики в свою пользу. Тогда можно будет надеяться, что один за другим будут разбиты все жертвенники, на которых столько тысяч и миллионов людей подвергаются пыткам и смертям.

Можно согласиться с тем, что есть некая средняя величина страданий, но она зависит от многих переменных. Одна средняя величина характерна для «спокойного» демократического общества, и совсем другая — для общества времен войны или революции. Надо ориентироваться на предложенные здесь типологии, хотя, конечно, они отнюдь не являются безупречными. Разные люди в одних и тех же условиях ведут себя различно — это аксиома, которую не нужно доказывать. В целом же трудно согласиться с утверждением Мюллера-Лиера, что большая часть страданий — проявление социальных болезней, трудно потому, что никто и не пытался определить генезис разных страданий, да и весьма сомнительно, что это вообще возможно сделать.

В связи с этим сошлюсь на книгу В. Франкла «Сказать жизни «Да». Он писал, что в «концлагере можно отнять у человека все, кроме последнего — человеческой свободы… И каждый день, каждый час в лагере давал тысячу возможностей осуществить выбор, отречься или не отречься от того самого сокровенного, что окружающая действительность грозила отнять, — от внутренней свободы. А отречься от свободы и достоинства значило превратиться в объект воздействия внешних условий, позволить им вылепить из тебя типичного лагерника… То, что происходит внутри человека, то, что лагерь из него якобы делает — результат внутреннего решения самого человека»[24]. Но тот, кто в лагере уничтожения не смог отстоять внутреннюю свободу, не достоин порицания: этот лагерь представлял крайнюю опасность для жизни, и надо было иметь особую силу воли, чтобы преодолеть ее.

Можно выделить еще одну группу — страдания, связанные с их последствиями. Речь о самоубийствах: то, что человек сам добровольно лишает себя жизни, во многих случаях, хотя и не всегда, означает его горький упрек себе, самообвинение. Это бывает тогда, когда он считает себя виновным в каких-то аморальных, весьма неблаговидных действиях, неких отрицательных последствиях для себя и других, особенно близких и дорогих ему. Так поступают самые совестливые люди с развитым чувством вины[25].

Но суицид может быть вызван и другими видами страданий, например связанных с утратой смысла жизни и неизлечимой болезнью. Возможно самоубийство и потому, что смерть страшна, и человек идет к ней, тем самым преодолевая свой страх. Франкл писал, что неповторимость и своеобразие являются основными составляющими смысла человеческой жизни. В то же время эти два фактора ее существования заставляют остро чувствовать конечность своего бытия. Следовательно, эта конечность должна являться тем, что придает человеческой жизни смысл, а не тем, что лишает ее этого смысла. Перед лицом смерти, рассуждает Франкл, мы обязаны максимально использовать отведенное нам время жизни и не имеем права упускать ни единой из возможностей, сумма которых в результате делает нашу жизнь действительно полной смысла.

Однако очень многие люди считают, что смерть в конечном счете делает жизнь полностью бессмысленной и что все творения человека в итоге не имеют смысла, коль скоро смерть разрушает их. Конечно, не существует способа победить смерть, хотя люди иногда стремятся обрести бессмертие путем продолжения своего рода или создания таких продуктов своего творчества, которые надолго переживут их. Но те, кто постоянно переживает конечность своего существования, могут впадать в отчаяние от осознания такого непобедимого конца. Они не понимают, что смерть, ограничивая жизнь во времени, не лишает ее смысла, а скорее является тем самым, что стимулирует на поиски смысла и составляет смысл жизни. Это, разумеется, ни в коем случае не упрек подобным людям, которые воспринимают жизнь совсем не так, а иначе, отчего впадают в отчаяние, страдают и способны решиться на самоубийство.

А. Г. Амбрумова типологизировала всех людей по принципу устойчивости и глубины социализации. Она выделила и описала семь типов, отмечая суицидоопасность каждого. Только первый из них (интегрированный) не суицидоопасен, поскольку составляющие его лица в полной мере владеют навыками спокойного и уравновешенного контакта, оказываются в большинстве ситуаций терпимыми, внимательными, серьезными и доброжелательными к окружающим, предъявляя к себе несколько более строгие требования, чем к другим. Представители всех остальных типов более или менее склонны к самоубийству[26].

Особое внимание А. Г. Амбрумова уделяет суицидному потенциалу одиночества. Она справедливо указывает на то, что наиболее интенсивное и субъективно тягостное переживание одиночества, с окраской тоскливости, безнадежности, нанесенной обиды, несправедливости, обычно связано со случаями, когда в разряд основных ценностей человека попадают интимные переживания, сексуальные ощущения, родственные связи, дружеские взаимоотношения и привязанности. Переживание одиночества при этом оказывается пассивной эмоцией, провоцирующей изоляцию, уход, отказ от действительности, растерянность, безнадежность. Это едва ли не самый суицидоопасный из всех типов переживания одиночества, поскольку он в наибольшей степени выключает человека из жизни[27].

Острые страдания некоторые люди склонны испытывать при утрате любовных отношений и вследствие супружеских конфликтов. А. М. Полеев по этому поводу писал, что наиболее общей чертой изученных им женщин является их повышенная потребность в любви лица противоположного пола; они отличались крайне низкой толерантностью даже к кратковременному эмоциональному одиночеству и воспринимали свою психологическую зависимость от объекта привязанности как «способность к истинной любви», положительную черту собственного характера. Утрату любовных отношений и супружеские конфликты Полеев рассматривает в аспекте самоубийств[28].

Весьма специфическими и в то же время явными выступают факторы, толкающие на суицид осужденных, лишенных свободы. Известно, что некоторые из них, особенно рецидивисты, очень неплохо адаптируются к тюремным условиям, совсем не страдая от того, что лишены свободы. Другие же испытывают острые мучения только потому, что теперь несвободны. Но есть еще и другие причины страданий, приводящие к самоубийствам. Их исследовал и перечислил И. Б. Бойко: произвол администрации исправительного учреждения; негативное отношение других осужденных; вовлечение в недозволенную деятельность, чаще всего в азартные игры; принудительные гомосексуальные отношения; смерть близких; болезнь, повлекшая длительное расстройство здоровья или инвалидность; страх перед перспективой длительного срока отбывания наказания; несогласие с приговором суда[29].

4. Чувство вины, страдание, смерть

Религия — один из самых мощных источников появления чувства вины. Оно формируется и учением о врожденной греховности человека, и утверждением, что люди никогда в надлежащей мере не исполняют предписания и требования, диктуемые богами (Богом). Следовательно, он всегда виноват перед Создателем. Чувство вины появляется и у ребенка, когда отец начинает бранить его, а он лишь внешне высказывает послушание. В чувстве вины перед Богом очень много инфантильного, что не может быть преодолено даже достижениями современной цивилизации.

Оспаривание того, что чувство вины активно формируется религией, равносильно отрицанию выдающейся роли религии в формировании нравственности, которая не появилась бы, если бы не было чувства вины. Закономерно, что в тех культурах, где отсутствует разработанная концепция греха, нет аскетизма в его наиболее резких формах и тем более мученичества. Чувство вины порождает стремление подавить желания собственного тела, этого «сосуда греха», а мирские соблазны можно легко объяснить происками дьявола. Когда же удается самому наказать эту проклятую физическую оболочку, рождается надежда на прощение Отцом всего сущего.

[22] См.: Мертон Р. Указ. соч. С. 533–535.

[23] См.: Бубер М. Два образа веры. М., 1999. С. 419.

[24] Франкл В. Сказать жизни «Да». Психолог в концлагере.

[25] В современной России самоубийства приобрели масштабы эпидемии. Средний ежегодный показатель суицида — 48 814, что в среднем составляет 2,2% от числа граждан, умерших от всех причин. Величина суицидального показателя (34 случая на 100 000 человек в год) в нашей стране в 2,5 раза превышает среднемировой уровень (14–15). «Российское самоубийство» характеризуют такие черты, как наслаивание на откровенно неблагоприятный демографический фон, высокая поражаемость несовершеннолетних и трудоспособной части населении, военнослужащих и осужденных в местах лишения свободы, особая расположенность к суициду лиц мужского пола, отсутствие результативных профилактических мер (см.: Волконская Е. К. Предупреждение доведения до самоубийства: уголовно-правовой и криминологический аспекты: авто-реф. дис… .канд. юрид. наук. Рязань, 2011).

[26] См.: Амбрумова А. Г. Роль личности в проблеме суицида. Актуальные проблемы суицидологии//Труды Московского НИИ психиатрии. М., 1981. С. 41–48.

[27] См.: Амбрумова А. Г. Психология одиночества и суицид // Там же. С. 72.

[28] См.: Полеев А. М. Психотерапевтическая помощь при интимно-личностных и супружеских конфликтах. Сравнительно-возрастные исследования в суицидологии // Сб. науч. тр. Московского НИИ психиатрии. М., 1989. С. 124, 125.

[29] См.: Бойко И. Б. Введение в суицидологию. Пенитенциарный аспект. Рязань, 1995. С. 89, 90.