Исследование Апокалипсиса: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В зависимости от содержания и смысла видений, в том числе закрепленных в религиозных ритуалах, они могли приносить блаженство и радость, или, напротив, повергать в шок и устрашать. Так, демонстрация дарующего блаженство в Элевсине представляла собою ежегодное событие, повторяющееся на протяжении более чем тысячи лет. Его успех заключался в природе психической реальности. Трагедия также оказывает психическое воздействие, но иного рода. Непрерывность культа мистерий являлась важным элементом в создаваемом им религиозном переживании[30].

Иоанн Богослов обозначает то психическое состояние, в котором он был в тот «день воскресный», когда перед ним представали апокалиптические видения. Богословие понимает названное состояние как такое, когда человек видит, слышит и чувствует не телесными органами, а всем своим внутренним существом. Это не сновидение, такое состояние бывает и во время бодрствования, и оно, конечно, является экстатическим, возможно, даже связанным с пограничными состояниями, расстройствами психики. Голос, который услышал Иоанн, велел ему обратиться с посланиями к семи церквам. Учитывая, что именно число «семь» в этой книге утверждается неоднократно (семь светильников, семь громов, семь печатей, семь ангелов, семь чаш), можно сделать вывод, что «семь» имеет мистическое значение и символизирует полноту вселенской христианской церкви.

Апостолу Иоанну предстали следующие основные (только основные!) видения:

— Христа среди семи светильников;

— семи таинственных печатей, которые спаситель снимал, что сопровождалось массовой гибелью людей;

— семи ангелов с семью трубами под седьмой печатью, что также сопровождалось казнями и смертями;

— жены, облаченной в солнце, а также красного дракона с семью головами и десятью рогами;

— зверя с семью головами и десятью рогами;

— агнца на Сионе и с ним ста сорока четырех тысяч человек, у которых имя отца написано на челах;

— семи вспышек ярости господней;

— жены, великой блудницы, сидящей на звере багряном;

— последнего суда над Вавилоном, зверем и лживым пророком;

— торжества истинного победителя;

— тысячелетнего царства христова на земле и последующего за ним Страшного суда;

— нового неба, новой земли и небесного Иерусалима.

Первые видения представляют собой как бы предисловие к самому Откровению, Христос являет себя в качестве не только повелителя всей христианской церкви, но и Бога, владыки мира. Он имеет ключи от ада и смерти, а следовательно, властвует над жизнью. В последующих видениях тотальных разрушений и массовой гибели людей он действительно предстает как владыка жизни и смерти.

Булгаков поясняет, что все видения, словесные откровения и пророчества не относятся к земному миру, они происходят не на земле, но в мире духовном, они не относятся ни к пребыванию Христа среди учеников до крестной смерти, ни к его явлениям после воскресения и до вознесения. Тайнозритель приемлет их, находясь «в духе», под прямым его воздействием и вдохновением. Если земное пребывание Христа, как и его явление по воскресении, вдохновляет, сообщает благодать святого духа, то здесь, напротив, вдохновение являет, порождает явления. Будучи по содержанию своему созерцательным, имея характер видений, по существу Апокалипсис есть книга пророческих видений и откровений. Если по предмету своему она может быть названа пятым евангелием, она и отличается существенно от евангельского повествования о жизни Христа на земле как откровение о нем по удалении его из этого мира в «одесную Отца сидение». Поэтому все явления Христа в Апокалипсисе, хотя и относящиеся к его вочеловечению, не суть явления во плоти, но духовные, как мы бы ни понимали это духовное его созерцание[31].

Вряд ли можно назвать Апокалипсис пятым евангелием — даже по христианским канонам, поскольку он не содержит сведений о земной жизни Христа и вообще резко выделяется среди всех книг Нового Завета. В Откровении отсутствует вся та часть его учения, которая сосредоточена в Нагорной проповеди, и апокалиптический Иисус предстает в совершенно ином облике, в котором очень трудно, а практически невозможно узнать мессию, который до этого, в своей мирской жизни, призывал к миру и любви.

В видениях Иоанну представляется множество опустошительных бедствий и грозных образов — не случайно многие из них, если не все, стали нарицательными и активно используются в христианской, да и во всей западной культуре, для обозначения катастроф и трагедий. При этом совершенно непонятно, почему обрушиваются беды на человеческий род. Так, Иоанн «видел и слышал одного Ангела, летящего посреди неба и говорящего громким голосом: горе, горе, горе живущим на земле от остальных трубных голосов трех Ангелов, которые будут трубить!» (8:13). Действительно, как только они начали трубить, массовые несчастья не заставили себя ждать.

Булгаков, восторженный поклонник Откровения Иоанна, правда, объяснявший его отдельные положения более чем путано, говорил об этих людских казнях следующее: «Очевидно, тайнозритель сознательно говорит здесь языком религиозного синкретизма, которым он пользуется как средством описать почти невыразимое и неописуемое духовное видение бед и опустошений, постигающих незапечатленную часть человечества. Понимать это буквально или даже делать попытку давать истолкование отдельным чертам этих образов, как и их сочетанию, нам представляется невозможным, даже если и можно подыскать для них параллели религиозно-исторического и сравнительно-мифологического характера»[32]. Здесь Булгаков остается верен себе и богословию, не утруждаясь доказательствами и просто полагаясь на веру. «Пути Промысла для нас непостижимы и неисследимы, но надо верить в их абсолютную верность и безошибочность, — писал он в другой работе. — Лишь в исключительные моменты становится ощутительно зрима рука Промысла в личной и исторической жизни человечества». Булгаков верит в принципиальную возможность Апокалипсиса, вообще обетований и пророчеств. Апокалипсис раскрывает будущее, заложенное в настоящем, но он не ограничивается этим, ибо содержит и откровение о том, что Бог сотворит с миром промышлением своим и всемогуществом своим[33].

Булгаков полагает, что еще не настало время правильно истолковывать апокалиптические видения и образы, это дело будущего, а поэтому призывает к благоговению и скромности. Общий смысл этих образов, по Булгакову, достаточно ясен: здесь говорится о действенном вмешательстве демонических сил в человеческую жизнь, которое промыслительно попускается, хотя и ограничивается промыслом божьим[34]. С этим, конечно, никак нельзя согласиться, поскольку людей убивают не какие-то демонические силы, а христианские боги. Создается впечатление, что они способны обеспечить свое царство только над мертвыми, на земле не обещая людям ничего.

Особые состояния психики (экстаза, опьянения, сна и др.) с древнейших времен привлекали к себе повышенное внимание. Такие состояния были совсем не понятны и уже по этой причине вызывали страх. Поскольку же они были из ряда вон выходящими, вполне логично было предположить, что вызываются потусторонними силами и что именно в их рамках происходит общение с подобными силами. Поэтому в древности была широко распространена вера в то, что боги являются человеку в сновидениях и объявляют ему свою волю. В Древней Греции и Риме люди искали во сне совета и утешения богов или обоготворенных людей.

Автор (авторы) Апокалипсиса проявляет одержимость как религиозное переживание, которая придает им определенное величие. Как и во многих других древних духовных идеологиях, речь в этой новозаветной книге идет о воплощении духа, о сверхъестественных силах, иными словами, о том, чтобы сделать духовный мир присутствующим, живым и «реальным». Как раз по этой причине в Откровении избран особо насыщенный эмоциональный стиль и язык, необычайно живописные образы и символы. Подобная одержимость, вероятно, очень древнее религиозное явление, но оно во многом отличается от тех переживаний, которые характерны, например, для шаманизма. Однако и общего между ними немало: шаман путешествует в верхний и нижний мир, духи могут владеть его телом. Схожие путешествия совершает и апокалиптический странник, его возносит на самый верх, к творцу вселенной, Христу, ангелам и пророкам. Они, правда, не завладевают его телом, но дух (душу) захватывают целиком. Утверждение Иоанна: «Я был в духе в день воскресный» (1:10) — следует понимать именно как пребывание в экстатическом состоянии и как мистическое переживание внутреннего света, которое возникает в этом состоянии.

Но здесь же можно усмотреть и другую мысль: дух Иоанна не знает границ, духу подвластно видеть все. Он видит не глазами, а всем своим существом, точнее — своей духовной мистической сущностью. Это видение очень близко к тому, о котором говорят шаманы во время транса:

Видения Иоанна дают все основания говорить о том, что Откровение является самой мистической книгой Нового Завета. Конечно, Иоанн не единственный фанатически верующий, кому «в духе» приходит видение, как раз такие люди всегда были особо ценимы сообществом. Следующие выводы М. Элиаде о шаманах вполне относимы ко всем подобным персонажам. Он называет их «специалистами по священному», людьми, способными видеть духов, возноситься на небо и встречаться с богами, спускаться в ад и бороться с демонами, болезнями и смертями. Принципиальная роль шамана в защите психической целостности в обществе зиждется прежде всего на уверенности людей в том, что один из них сможет им помочь в критической ситуации, вызванной обитателями невидимого мира. Чрезвычайно утешительной и укрепляющей является убежденность, что один из членов общества может видеть то, что закрыто и невидимо для остальных, а также приносить непосредственные и точные сообщения из сверхъестественных миров[36].

Я думаю, что эти утверждения Элиаде, хотя они и высказаны по другому поводу, в немалой степени помогают понять, почему Книга Откровения Иоанна, несмотря на серьезные колебания в ее оценке в первые века существования христианства, все-таки была признана каноническим произведением.

То, что экстатические видения могут носить болезненный характер, подтверждает, например, состояние здоровья пророка Даниила после очередных видений. Он «изнемог и болел несколько дней; потом встал и начал заниматься царскими делами» (Дан., 8:27).

Очень важно отметить, что видения Иоанна представляют собой существенный вклад в познание смерти, хотя об индивидуальной посмертной судьбе человека немало говорилось и в других библейских, в том числе новозаветных книгах. Наряду с ними Апокалипсис значительно, даже резко акцентирует на этом внимание. Многие элементы посмертной географии, как и отдельные темы христианской мифологии смерти, почерпнуты из Откровения, что, в частности, нашло отражение в большом числе религиозных живописных произведений. Благодаря всему этому неизвестный и страшный мир смерти приобретает некоторую определенность, более ясные формы и структуры, становится более видимым, соответствующие картины, следовательно, призваны снизить страх перед ней. Мир усопших в глазах верующих становится познаваемым, а сама смерть приобретает значимость перехода к новому способу бытия, несравненно лучшему, чем земной.

В Апокалипсисе довольно мало земного, ему отведены в основном вторая и третья главы, что неудивительно для священного текста, да еще такого, который призван дать откровение верующему уму. В этих двух главах Иоанн сначала называет себя, давая весьма краткие сведения о том, кто он и где он находится, в чем его миссия. После чего следуют обращения к семи церквам, на чем относительно реалистическая часть заканчивается, но она выглядит несколько чужеродным телом в этом в целом мистическом сочинении. Не очень, на первый взгляд, понятно, с какой целью отношения с церквами вообще описаны в книге, тем более что здесь в основном рассмотрены, так сказать, служебные вопросы. Между тем первые три главы отлично вписываются в общую эмоциональную тональность книги и ее содержание: я имею в виду многочисленные апокалиптические ужасы, глобальные катастрофы, расправы. Угрозы в адрес отдельных церквей плавно и логично перетекают в угрозы всему человечеству, словно предваряя их. По-существу, масштабные видения начинаются с четвертой главы и не прекращаются до конца.

Видения Иоанна чрезвычайно динамичны, сверхъестественные явления проносятся стремительно и в то же время мощно. О некоторых из них ему сообщает голос, но в большинстве случаев он видит их, причем катастрофы и разгромы иногда вызывают у него эмоциональный отклик, чаще всего завуалированный, но ни в коем случае не осуждение — только одобрение. Богослов воспринимает их — и все, этим его задача исчерпывается, не считая, конечно, того, что он обязан сообщить об этом читателю. Но почему видения, почему не избрана иная форма выявления информации и наблюдения за ней? Видения принадлежат к наиболее архаичным формам подачи сведений сверхъестественного характера, имеющих витальное значение, древний человек и религиозное сознание особенно верили именно видениям как наиболее надежному каналу связи с потусторонним миром. С ним ведь нельзя общаться «просто так», а только «в духе», т. е. в весьма специфическом состоянии психики.

[30] См.: Кереньи К. Элевсин: архетипический образ матери и дочери. М., 2000. С. 129–130.

[31] См.: Прот. Сергий Булгаков. Апокалипсис Иоанна (опыт догматического толкования. М., 1991. С. 331–332.

[32] См.: Там же. С. 71.

[33] Булгаков С. Н. Свет невечерний. Созерцания и умозрения. М., 1994. С. 183. Только откровению, считает С. Н. Булгаков, т. е. сверхъестественному ведению (в своем выражении естественно принимающему гносеологическую форму мифа), может быть доступна божественная сторона мирового процесса. Пророческие мифы — голос вечности, раздающийся во времени (с. 183–184).

[34] См.: Прот. Сергий Булгаков. Апокалипсис Иоанна. С. 71.

[36] См.: Там же. С. 377.