Исследование Апокалипсиса: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Введение

Слова «Апокалипсис» и «апокалиптический» давно стали штампами для обозначения чего-то очень плохого, ужасного, свидетельствующего о наступлении конца времен, глобальной катастрофе. В наши дни Апокалипсис стали видеть не только в опустошительных войнах и угрозе ядерного конфликта, но и в том, что неверие побеждает и распространяется во всем мире, что расцветают лжерелигии и сектантство, и даже в том, что экуменические движения ставят своей целью создание ложной мировой церкви, которую называют блудницей Апокалипсиса. Поэтому некоторые ведущие деятели церкви призывают находить ответы в небесном, богооткровенном учении отцов древности, особенно в том, что касается Апокалипсиса и конца времен.

Для религиозного сознания Апокалипсис — это книга самых главных тайн, в первую очередь о спасении человечества, его будущем и конце мира, об искуплении грехов и загробной жизни, о пределах и беспредельности бытия. Это — нечто, что должно вводить в мир нетленных ценностей и вечное божье царство, это — мистическое изображение судьбы христианской церкви, которая во что бы то ни стало победит своих врагов. Поэтому в дни кровавых гонений, т. е. в действительно апокалиптические времена, Откровение несло верующим великое утешение и надежду на конечное торжество. Его смыслы, его цели и образы, весь его строй и тональность призваны дать им силы для многотрудной борьбы. Не случайно Апокалипсис часто называли утешительной книгой.

Неудивительно поэтому, что книга Откровения привлекает сегодня широкий, как никогда прежде, интерес[1]. Однако по большей части этот интерес весьма поверхностный, строго научных работ по этой достаточно сложной и неоднозначной работе очень мало. Особые сложности возникают в объяснении потребности в Апокалипсисе, его необходимости и функциях, исследовании значений и содержаний символов и образов Апокалипсиса. Для решения таких проблем теологи призывают изучать другие произведения Библии, особенно Книгу пророка Даниила и некоторые другие пророческие книги. Однако это вряд ли окажет серьезную помощь, поскольку символы и образы названных книг сами нуждаются в толковании.

Было бы ошибкой думать, что видения ужасных бедствий, о которых так красноречиво говорит Иоанн, сбылись лишь в современном мире, в частности в годы II Мировой войны. Такие же катастрофы преследовали человечество всю его историю, но раньше они были локальны: Столетняя война и опустошительные эпидемии в средневековой Европе были столь же страшны, как и глобальные катаклизмы двадцатого века. Думается, что и в будущем не избежать массовых бедствий, и их тоже уже привычно будут называть апокалиптическими. Это происходит потому, что все самое страшное человек западной цивилизации называет апокалиптическим. Но ведь «Апокалипсис» есть понятие, категория христианской религии, а Откровение — одна из глав Нового Завета, новохристианского познания.

Эти вопросы требуют научного ответа.

Апокалипсис призван удовлетворить давно назревшую потребность знать, что там, за гранью жизни, что вообще будет с людским родом и всем миром в конечном итоге. Апокалипсис не был бы христианским сочинением, если бы конечные цели человечества не были бы связаны с Иисусом, он его главная движущая сила и стимул дальнейшего развития. Для верующего в него борьба с собственной натурой, с ее врожденными свойствами может оказаться пустой и бесплодной, если нет психической опоры на спасителя. Такая борьба способна изменять привычное течение жизни и придавать ему новые смыслы, наполненные религиозной духовностью. Значит, для христианства Иисус оказывается главным внутренним стержнем, однако этот бог выступает в Откровении Иоанна в весьма непривычном для него облике, далеком от олицетворения любви и милосердия.

Это тоже нуждается в анализе и объяснении.

Для свободного ума, для науки Откровение представляет собой один из самых крупных памятников религиозной мысли и духовной жизни, мифологического осмысления истории и ее конечных целей. Эта книга, как и апокалиптика в целом, не может претендовать на сколько-нибудь историческую достоверность изображаемых и прогнозируемых событий, она ни в коем случае не есть философия истории. Задачей науки здесь должно быть Исследование причин и генезиса написания Апокалипсиса, потребностей, которые обусловили его появление, содержательные и идеологические связи с другими аналогичными произведениями, содержания и смыслы образов и символов книги, внешние обстоятельства и исторические факты, которые нашли отражение, пусть и искаженное, на ее страницах. Для западной культуры Апокалипсис был и остается мистическим зеркалом, в котором она, с трудом различая собственные контуры, часто черпает метафоры, объяснения своим страданиям и страхам, видит конечные цели того пути, по которому пытается следовать, подчас забывая, что зеркало не подлинное, а только мистическое.

Совсем иначе воспринимает Апокалипсис религия. В нем она видит свои истоки, духовные начала, крайне необходимое ей учение о смысле жизни и конце времен для человека и самой церкви. Задачей науки является познание и этой потребности в Откровении, которая, разумеется, носит психологический характер. Богословие обычно не видит в Апокалипсисе все те присущие ему кошмары и ужасы, которые совершенно очевидны для непредубежденного ума. Наука обязана объяснить и это богословское отношение к ним.

Если Апокалипсис — это книга о конечной судьбе мира и человечества (между ними не делается разницы, что весьма характерно для того уровня мышления, плодом которого является эта книга), остается тем не менее непонятно, для чего нужно в ней ни с чем не сравнимое нагромождение трупов и катастроф? Для того ли, чтобы предпринять еще одну бесполезную попытку показать, что смерть ничто и означает она начало новой прекрасной жизни. Только ли для того, чтобы запугать неверующих в Яхве, и особенно в его сына, и заставить идти по начертанному ими, точнее — Христом, пути? Ведь в Апокалипсисе гибли и праведные, и ни в чем не виноватые, их смерти не только не прибавили славы и убедительности новому учению, но, напротив, вполне могли отвратить от него. Правда, начало нового царства является целью и смыслом нового учения, но это царство, как видно из самого Откровения, будет даровано не всем, а только весьма неопределенной части людей.

Но дело не только в этом: разве к смерти как к избавлению от болезней, страданий и самой смерти можно придти исключительно путем тех же болезней и страданий? Нет ли другого пути, особенно для праведников, зачем понадобилось так страшно мучить их, только ли затем, чтобы доказать, что нечеловеческие мучения есть единственный и наивернейший путь к спасению души, неужели нельзя было найти другие? Нет ли здесь еще одного аспекта, чрезвычайно существенного, но до сих пор не замеченного?

Если эти сомнения обоснованы, то можно предположить (только предположить!), что Апокалипсис в целом, за исключением первых глав посланий семи церквам, есть, по-существу, вопль полного отчаяния, свидетельствующий об абсолютнейшем незнании того, что же в конце концов делать с несчастным человечеством. Ведь практики многих экспериментов, собственно христианства и его жалкого подобия — марксистско-ленинского учения ни к чему определенно положительному в смысле конца мучений и страданий и несравненно лучшей жизни человека не привели. Это теперь ясно каждому здравомыслящему человеку. Поэтому поневоле напрашивается предположение, что Апокалипсис явился кровавой попыткой (кровавой потому, что других тогда да и потом не знали) доказать и показать, что одиночество человека, враждебные или безразличные связи и отношения со всем миром, как и его бренность, не могут быть преодолены ни при каких обстоятельствах. Именно невозможность решения всех таких наиболее жгучих для человечества проблем выбрасывает на страницы Апокалипсиса кошмарные драмы как всплеск отчаяния. Не эта же причина действует в кровавых садистских пиршествах новых исправителей человечества, Которые, увы, никогда не переведутся и которые тоже никогда не смогут предложить ничего нового, кроме смерти?

При написании этой книги я стремился максимально увязать содержание, события и смыслы Апокалипсиса с современной жизнью, тем самым показать непреходящую ценность этой новозаветной книги, ее значимость для нас. Передо мной стояла и другая не менее важная научная задача: попытаться объяснить происхождение апокалиптических идей и концепций, в первую очередь, на антропологическом (этнологическом) материале и в связи с иными религиями, прежде всего с иудаизмом. Действительно, эсхатологические искания в Апокалипсисе отнюдь не первая религиозная попытка предугадать, что будет с человечеством в запредельной дали. Подобного рода прогнозы делались, например, в том же иудаизме, но именно в Апокалипсисе эсхатология прозвучала наиболее мощно, ясно, недвусмысленно и, если можно так сказать, цельно, в чем можно видеть исключительную ценность этой великой книги, и не случайно нет числа ее подражаниям, иногда достаточно жалким.

Глава I. Апокалипсис — хтонический взрыв

1. Первый общий взгляд

Апокалипсис — это мистическое изображение будущего человечества и христианской церкви, глобального и судьбоносного конфликта добра и зла, предстающих в архетипическом обличье, это мистическое решение основных проблем бытия, жизни и смерти, это яркая мифологическая демонстрация непоколебимой уверенности в конечном блаженстве, когда «отрет Бог всякую слезу с очей, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло» (Откр., 21:4)[2].

Апокалипсис — великая книга о борьбе христианской церкви против всех ее врагов и предвосхищении ее конечной и окончательной победы над ними. В этом качестве она предстает для верующих как несомненное утешение, особенно во время гонений на церковь и религию. Но, несмотря на то что Апокалипсис сразу же привлек к себе внимание и сам жанр апокалиптической литературы имел достаточное распространение, Откровение Иоанна до IV в. не смогло обрести канонический статус в Новом Завете. Некоторые из отцов церкви едва упоминали о ней, но затем она стала единодушно признанным сочинением о последних временах и событиях.

Последняя библейская книга представляет собой одну из многих и давних религиозных попыток еще раз ответить на главные вопросы бытия: будет ли Конец света, что будет с человеком, что ждет его после смерти и при каких условиях может наступить вечное блаженство, какому небесному владыке следует поклоняться. Откровение потому называется Откровением, что в нем Бог открывает человеку нечто чрезвычайно важное и самое сокровенное, то, что является основой жизни, ее смыслом и конечной целью. Естественно, что устами Бога говорит сама личность, отвечающая таким образом на ею же поставленный вопрос. Ведь она создала Бога, чтобы попасть в психологическую, притом жесткую, зависимость от него, чтобы сделать его ответственным за все свои катастрофы и провалы, сняв таким образом с себя часть непосильной ноши. Ответ на сокровенные тайны бытия человек поэтому тоже требует от Бога, у которого он стал вечным нахлебником. Апокалипсис, наверное, больше, чем любая другая библейская книга, свидетельствует о неразрывной зависимости его от им же сотворенного повелителя. Помощь этого кумира столь необходима, что люди не постоят перед самой дорогой платой: они готовы расплачиваться своими жизнями. В то же время они особенно любят, чтобы божество обращалось к ним непосредственно, так сказать, интимно.

Апокалипсис, как и многие другие тексты Библии, имеет разные значения: буквальное, историческое, мистическое, символическое и т. д. Например, утверждение Иоанна, что он «был на острове, называемом Патмос» (Откр., 1:9), следует понимать буквально, т. е. так, что он действительно находился на этом острове, и там ему было дано Откровение. Однако и о таком в общем-то обыкновенном событии, как пребывание в определенном месте, тоже можно совершенно произвольно, только потому, что так представляется, толковать в мистическом или символическом смысле, как это часто делают исследователи Библии, причем не обязательно теологи. Так, три дня Ионы в чреве кита якобы предзнаменуют три дня, проведенные Христом в гробу. Но есть и иное, никак не связанное с наукой, понимание названного события: Иона в этом чреве есть символ человека в море бессознательного. Одним словом, пределов для фантазирования нет, но это вовсе не ставит под сомнение очень сложный символический характер многих библейских образов, событий, действий, видений, особенно в книге Откровения.

Поскольку Откровение отличается высокой эмоциональной насыщенностью, содержит пророчества витального значения, ставит проблемы жизни и смерти, оно воспринимается верующими не только со страстной взволнованностью, но и со страхом.

Пророчества, образы и видения Апокалипсиса резко отличаются от того, что мы встречаем в других библейских книгах, прежде всего своей жесткостью, даже жестокостью и суровостью. Создается впечатление, что творец и его сын настолько ненавидят людей, что готовы ниспослать на них всех мыслимые беды. Поэтому закономерно, что «и цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и ущелья гор, и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца; ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?» (Откр., 6:15–17). В то же время нельзя не признать, что апокалиптические символы и видения носят всеобъемлющий, общечеловеческий, бытийный характер. Они вне времени, что во многом объясняет исключительное внимание к Откровению во все времена, тем более что по сравнению с другими книгами Нового завета оно больше насыщено пророчествами.

Один из естественных вопросов, возникающих при научном исследовании Апокалипсиса, состоит в следующем: почему последняя книга Библии названа Откровением?

К. Ясперс считал, что религия основывается на откровении; ясно и сознательно — индийская и библейская религии. Откровение есть непосредственная, локализованная во времени, данная всем людям весть Бога через слово, требование, действие, событие. Бог дает свои заповеди, создает сообщества, основывает культ. Так, христианский культ основан как деяние божие посредством установленного причастия. Поскольку откровение служит источником религиозного содержания, оно значимо не само по себе, а в сообществе — народа, общины, церкви, — которое служит авторитетом и гарантией в настоящем. Но откровение, сообщаемое как таковое, должно иметь образ в мире. В качестве высказанного оно подпадает под власть конечности, даже понятности. В словах искажается в нем то, что предполагалось. Слово божие уже не слово человека[3].

Если слово божие уже не слово человека, то, следовательно, оно человеком же приписано божеству и в силу этого приобретает трансцендентальный, потусторонний, сверхъестественный характер, совершенно новый статус. То, что человек вложил в божественные уста, обретает совершенно суверенное от него существование и неумолимую власть над ним. Откровение не должно быть до конца понятно и ясно всем, в нем должна быть таинственность, лишь смутно угадываемый скрытый смысл, доступный лишь самим божествам или великим посвященным. Но разве христианство еще не все сказало, что хотело, в предыдущих своих книгах, разве оно не восприняло, даже присвоило себе книги иудаистского Ветхого Завета?! Ведь во всех предыдущих священных текстах обстоятельно изложено не только новое учение, но и то, как и кем был сотворен мир и человек, кто такие творец и мессия, как надлежит себя вести по. отношению к ним и другим людям, что такое добро и зло и т. д. Так почему же лишь одна из книг Библии, да еще самая последняя, именуется Откровением?

С. Н. Булгаков отмечал, что эволюция в своих естественных пределах неприкосновенна и ненарушима, поскольку каждый несет в себе закон своего бытия и свершения, но в то же время она не может быть признана универсальным и верховным законом бытия. В этом смысле надо понимать и принципиальную возможность Апокалипсиса, вообще обетований и пророчеств, которая как будто противоречит свободе с ее индетерминизмом, множественностью разных возможностей. Апокалипсис раскрывает будущее, заложенное в настоящем, но он не ограничивается этим, ибо содержит и откровение о том, что Бог сотворит с миром своим промышлением и всемогуществом. Только откровению, т. е. сверхъестественному ведению (в своем выражении естественно принимающему гносеологическую форму мифа), может быть доступна божественная сторона мирового процесса[4].

Разумеется, возможно и иное понимание эволюции, равно как и обетований и пророчеств. Булгаков проводит четкую, на его взгляд, границу между людским видением будущего и божественным Апокалипсисом, совершенно не понимая при этом, что и откровение Бога не что иное, как изобретение людей. Только в одних случаях они свои открытия приписывают себе, а в других, более значимых, — небесному повелителю. Символика последних, как правило, существенно затрудняет их понимание, что в глазах верующих придает им особую весомость, заставляя верить в их сверхъестественное происхождение. Поэтому Булгаков (и многие другие) так уверен, что «распечатать» пророческие книги невозможно без духовного озарения. Эти книги, по Булгакову, имеют не условное и безусловное значение, они голос вечности, раздающийся во времени, они являют собой вечную основу мира, в чем нет «прежде» «и после», нет самого времени. В вечности нет настоящего, прошедшего и будущего; все неподвижно[5].

Знаменательно, что откровение, т. е. сверхъестественное видение, естественно, как считал Булгаков, принимает гносеологическую форму мифа. Не знаю, какое содержание вкладывает он в понимание мифа, он ничего об этом не говорит, но, как правило, под мифом понимается нечто нереальное, потустороннее или связанное с потусторонним, придуманное, однако основанное на реальном и имеющее реальный смысл. Если из такого понимания исходит и Булгаков, то он, возможно, проговорился, проявив в данном случае научное понимание проблемы, но все-таки не смог пойти дальше по этому пути. Это, впрочем, от него и не ожидалось, для его рационально верующего ума выбранная им реальность — создатель, а все остальное зависит от его воли и желания. Но, применительно к Апокалипсису, не до конца ясно, кого он имеет в виду, скорее всего иудейского Яхве, который только и мог создать тварный мир и, по Булгакову, сотворить его сызнова, не нарушая при этом свободу твари. Однако если свобода твари не нарушается, как понимать убийства и пытки людей в Апокалипсисе? Ответ на этот вопрос Булгаков не дает, хотя посвятил последней библейской книге отдельную монографию.

Х. Р. Нибур отмечал, что в радикальном движении богословия существует тенденция использовать слово «разум» для обозначения методов и содержания знания, обнаруживаемого в культурном обществе, а словом «откровение» обозначить то христианское знание Бога и обязанности, которое исходит от Иисуса Христа и укоренено в христианском обществе. Таким образом, эти определения связаны с очернением разума и возвеличиванием откровения. Однако сила исповедания веры в общепризнанное христианское учение делает человека великим приверженцем антирационалистических воззрений и поборником откровения не в большей степени, чем нападки на философию и мудрость культуры.

Подобный подход к культурному разуму можно найти у многих монашествующих, в раннем квакерстве, в других протестантских сектах; характерен он и для Л. Толстого. Человеческий разум в том его виде, как он процветает в культуре, является для этих людей не только недостаточным, ибо он не ведет к познанию Бога и путей спасения: он еще и ошибочный, и даже обманчивый. Правда, лишь немногие из них считают достаточным отречение от разума и замену его откровением. Вместе с Тертуллианом и Толстым они различают простое, «естественное» знание, которым наделена неиспорченная человеческая душа, и извращенные представления, свойственные культуре; более того, они стремятся провести различие между откровением, данным через дух или внутренний свет, и откровением историческим, переданным через Писание. Они не в состоянии решить проблему Христа и культуры без признания того, что следует отделять не только мыслительные процессы, происходящие вне христианской сферы, но и то знание, что присутствует в ней самой[6].

[1] Об Апокалипсисе, как и других книгах Библии, имеется поистине неисчерпаемое количество богословских трудов. Именно в качестве богословских в большинстве случаев они вполне серьезны, но есть среди них нелепые и даже просто глупые. Так, некий К. Кедров утверждает, что «Иисус является не только Богом-Отцом и Святым Духом, Первотворящей причиной мира, но и Сыном Божьим, воплощенным Богочеловеком» (Кедров К. За чертой Апокалипсиса. М., 2002. С. 9). Получается, что Иисус сам себе и отец, и сын. К. Кедров считает, что «в космическом портрете Иисуса, который впервые дан в Апокалипсисе, Иоанн предстает перед нами не только как апостол и свидетель, но и как величайший художник, опередивший все эпохи. Перед нами гений, создавший словесный портрет…» (с. 13).

[2] Разумеется, богословие давало совершенно иное толкование Откровения. Вот что писал, например, святой Андрей Кесарийский: «Апокалипсис есть такое откровение сокрытых тайн, которое бывает во время озарений ума или в видениях во время сна, или в бодрственном состоянии при помощи Божественного осияния. Если апостол говорит, что это Откровение дано Христу от Бога, то употребляет выражение применительно к природе человеческой, ибо в своем Евангелии он более всех других евангелистов изображает Его в чертах возвышенных и выражениях Божественных. Также и здесь чрез служащего ангела и именем учащихся рабов указывает нам на величие Божества Христова».

[3] См.: Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1991. С. 459–460.

[4] См.: Булгаков С. Н. Свет невечерний. М., 1994. С. 183.

[5] См.: Там же. С. 184.

[6] См.: Нибур Х. Р. Христос и культура /Христос и культура. Избранные труды Ричарда Нибура и Райнхольда Нибура. М., 1996. С. 69–70.