Исследование Апокалипсиса: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Апокалипсис закрепил еще одну очень важную тенденцию в христианстве. Если проследить его историю, то мы увидим, что Христос постепенно вытеснил Яхве, что осталось почти незамеченным не только теологами (что вполне закономерно), но и учеными. Этот процесс, если иметь в виду священные тексты, в полной мере начат именно в Откровении. Христос во всех книгах Нового Завета называл себя лишь сыном божьим и неизменно подчеркивал, что только выполняет волю своего отца. В Откровении же Иисус открыто именует себя Альфой и Омегой, началом и концом, Первым и Последним, даже вседержителем, а это уже настоящее и ничем не прикрытое посягательство на творца вселенной и человека — бога-отца. Даже внешне он неотличим от отца: «Глава его и волосы белы, как белая волна, как снег» (1:14). Так описывает его Иоанн.

Апокалиптический «великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною» (12:9) наделяется рядом отрицательных черт, что, впрочем, вполне естественно. Однако главное, что он делает, это обольщение народов и склонение их к поклонению себе, а также клевета на Бога: «И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть действовать сорок два месяца. И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его, и жилище Его, и живущих на небе. И дано ему было вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом, и народом, и языком, и племенем. И поклонятся ему все живущие на земле, которых имена не написаны в книге жизни у Агнца, закланного от создания мира» (13:5-8). Но несмотря на эти богопротивные дела, дьявол никого, как ни странно, не убивает, все плохое осуществляется им лишь на вербальном уровне.

А вот агнец, т. е. Христос, совершенно другой — он устрашает морем крови. Так, когда «Он снял вторую печать, вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга… И когда Он снял четвертую печать… и я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли — умерщвлять мечом, и голодом, и мором, и зверями земными… И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие… И когда Он снял шестую печать … произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь. И звезды небесные пали на землю… И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих» (6:3–14).

Когда же агнец снял седьмую печать, появились семь ангелов, стоящих перед Богом, каждому из них была дана труба. Когда они начинали трубить, в мире стали происходить величайшие природные катастрофы и несчастья, массами гибли люди, животные, вообще все живое. Так, «Второй Ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море; и третья часть сделалась кровью, И умерла третья часть одушевленных тварей, живущих в море, и третья часть судов погибла» (8:8-9). Трубный глас пятого ангела вызвал саранчу, которая не убивала людей, а только мучила их пять месяцев, и «мучение от нее подобно мучению от скорпиона… В те дни люди будут искать смерти, ноне найдут ее; пожелают умереть, но смерть убежит от них» (9:5-6).

А. Майков имел все основания написать («Из Апокалипсиса»):

Поэт почему-то не ставит перед собой вопрос: а за что убивать этих людей? В чем они повинны перед всевышним? Ведь убийство само по себе великий грех, и поэт — уже только потому, что он поэт, — ни в коем случае не может оправдывать убийство, даже если это происходит по господнему повелению.

Вообще ангелы в Откровении играют весьма сложную и по большей части открыто агрессивную роль, обычно выступая в роли кровожадных и безжалостных убийц. Ангел появляется в самом начале первой главы, именно через него Христос передал Иоанну «чему надлежит быть вскоре». Иисус приказывает Иоанну обратиться к ангелам ряда церквей, но это не обычные для некоторых мифологий бесплотные существа, назначением которых является служение единому богу и борьба с его врагами, а скорее главы религиозных общин. В качестве действующего субъекта ангел впервые появляется в пятой главе: здесь он вопрошает громким голосом, кто достоин открыть имеющуюся у Христа книгу. Полный разбой учиняют ангелы в восьмой главе, убивая людей, вызывая природные катаклизмы и т. д. То же самое они делают в шестнадцатой главе. Так, первый ангел вылил свою чашу на землю, отчего у людей появились жестокие и отвратительные гнойные язвы, правда, они имели «начертание зверя» и поклонялись ему. Четвертый ангел вылил чашу свою на солнце, вследствие чего оно стало жечь людей огнем, а поэтому они начали хулить Бога. Как можно полагать, всевышний наслать на людей это бедствие для того, чтобы проверить крепость их веры.

Как и в других монотеистических религиях (хотя бы формально таковых), в христианстве ангелы выполняют поручения Бога или Христа. Только им они обязаны своим существованием. На самом же деле ангелы «произошли» из двух главных источников: 1) древнейших анимистических представлений, что за всем неживым стоит чья-то воля, ум, дух, бесплотные, но вполне разумные существа, которые управляют этим неживым; 2) из понимания древними людьми природы ветра — наши далекие предки не могли себе представить, что воздух движется, иногда с очень большой скоростью, «просто» сам по себе, без вмешательства какой-то разумной силы. Не случайно на древнееврейском, арамейском и арабском языках одним и тем же словом обозначаются «дух» и «ветер».

Автор (авторы) как бы предлагает читателям: посмотрите, кто из них страшнее — дьявол, который лишь обольщает, или Христос вместе с богом-отцом, которые устраивают совершенно зверские, ни с чем не сравнимые расправы. Но, думается, в Апокалипсисе нет богохульства, желания убедить, что дьявол лучше богов, которые наделены всеми чертами некросадизма. Скорее здесь стремление показать, какова грозная божественная сила — слепая, не разбирающая правых и виноватых, чрезмерно жестокая, такова будет расправа с теми, кто отступит от нее. Психологический расчет здесь верен, поскольку люди уважают именно могучих владык, которые охотно прибегают к грубой силе. Только такой и может защитить. Если в отношении Яхве не нужно было демонстрировать, что он отнюдь не добрый дядюшка, с улыбкой благосклонно взирающий на проделки и шалости людей, то относительно всегда милосердного Христа надо было сказать, что и он может быть свирепым.

Очень интересен эпизод с великим знамением на небе, когда появилась «жена, облаченная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд. Она имела во чреве и кричала от болей и мук рождения» (12:1–2). Далее повествуется о том, что она родила мальчика, которого хотел «пожрать» дракон, тоже появившийся с неба. Ему не удалось покушение на ребенка, но самое главное в том, что этому ребенку «надлежало пасти все народы жезлом железным; и восхищено было дитя ее к Бога и престолу Его» (12:5). Нетрудно заметить, что здесь очень кратко повторена легенда о рождении Иисуса и его божественной, пастырской миссии на земле. Следовательно, «жена, облеченная в солнце», выступает в роли богородицы. Это, в сущности, Великая Мать, извечная женщина, олицетворяющая животворное начало в природе. Поэтому она столь величественна: облечена в солнце и на ее голове венец из двенадцати звезд. К тому же она родит «младенца мужского пола», пастыря человечества, а значит, ее предназначение чрезвычайно велико. Поэтому она не может быть неблистательной. Под ее ногами луна, которая древнему человеку представлялась в качестве блуждающей и непостоянной силы. В данном контексте луна может выражать как непостоянство женской натуры, так и подчеркивать значимость Великой Матери, которая в обрамлении солнца опирается на луну, стоит на ней.

Дракон, который появился на небе одновременно с женой, стал перед ней, «чтобы пожрать ее младенца». По-видимому, дракон отражает не только ту опасность, которая грозила новорожденному Иисусу со стороны Ирода, но и вечный страх любой матери за свое беззащитное дитя. То, что жена выступает в качестве начала и символа всего живого, следует и из того, что когда дракон пустил ей вслед воду, «как реку, дабы увлечь ее рекою… земля помогла жене, и разверзла земля уста свои и поглотила реку» (12:15–16).

Христианство никогда не было монотеистической религией. Помимо трех богов — Яхве, Христа и Святого Духа, четвертым божеством является богоматерь, которая, как и в большинстве мифологий мира, соотносится с землей, женским творческим началом в природе, является ипостасью Великой Матери. Однако в отличие от всех других богов она совершенно земная женщина, и божественный статус приобрела благодаря длительным и сложным процессам мифологизации. То, что эта богиня появляется в Апокалипсисе в столь роскошном обрамлении, тоже есть свидетельство названного процесса. Между евангелической богоматерью и апокалиптической существует большая разница: первая после смерти (вполне земной) была вознесена на небо, вторая же спустилась с небес на землю. Тема же рожденного «после приземления» священного младенца в Апокалипсисе вообще не развита, только сказано, что ему «надлежит пасти все народы жезлом железным».

Материя, мать Иисуса никоим образом не связана с хаосом и дикостью, как некоторые другие богини-матери, например Кибела. Христианский взгляд представляет ее как олицетворение чистоты, милосердия, любви, защиты. Она, собственно, есть продолжение своего сына, в духовном плане он породил ее и стал ее отцом.

Апокалипсис еще раз подчеркнул изначальное и неустранимое ничтожество человека перед Богом, то самое ничтожество, которое как-то стремились смягчить, даже значительно, предыдущие книги Нового Завета. Сделал это Христос, любящий и прощающий, противопоставивший свою этику ветхозаветным ценностям. Но прежнего Христа в Откровении нет, там вновь действует суровый и жестокий Бог, который не собирается никого прощать. Собственно, в Апокалипсисе Христос сливается с Яхве, поэтому во многих случаях очень трудно понять, кого из них имеет в виду автор (авторы) книги, кто из них действует.

Ничтожество человека в Откровении определяется не только его греховной природой, проистекающей из первородного греха, но и тем, что он полное ничто по сравнению с могущественным небесным владыкой, который меняет по своему желанию землю и всю природу, насылает на человечество неисчислимые беды. Бог Апокалипсиса (Яхве с совокупностью с Христом или отдельно) ничем не отличается от Бога в Книге Иова. Человек обязан пасть прахом перед такой силой, и к Богу его должна приближать не любовь, которую так настойчиво насаждал Христос, а только страх. Вообще создается впечатление, что жертва Христа попросту была напрасной. Апокалиптическое соотношение между Богом и человеком может прочно обосновать в сердце последнего отчаяние, не имеющее ничего общего с тем отчаянием, о котором писал С. Кьеркегор и которое ведет к спасению.

В целом Откровение не оказало разрушающего влияния на христианскую этику по двум причинам: а) практически любой текст можно интерпретировать и комментировать так, чтобы скрыть нежелательнее концепции, представления или призывы; б) эта книга стоит особняком в христианстве, ей в богословской литературе сравнительно с иными новозаветными сочинениями уделено намного меньше внимания, на нее, конечно, никогда не ссылаются, когда речь идет о любви и милосердии. В определенном смысле богословие игнорирует Апокалипсис, но в дни катастроф и лишений его символы и образы используются весьма активно, но не богословием.

С. Л. Франк ставит, как он сам говорит, давнишний и неразрешимый в своей логически заостренной форме вопрос: подчинен ли Бог добру, — есть ли добро все вообще, что произвольно велит Бог, или, наоборот, Бог велит и может велеть только то, что уже в самом себе есть добро, — этот спор разрешается в живом религиозном и метафизическом опыте сознанием, что Бог изначала и есть Добро, здесь является нам не как абстрактное понятие и самодовлеющая, общая норма, а как совпадающее с самим живым Богом. В этом и состоит само существо религиозного сознания, руководимого только абстрактным понятием должного[51].

Неизвестно, Бога какой религии имел в виду Франк, скорее всего христианской, но и это не очень точно, поскольку в том же сочинении Франк называет подлинным Богом Христа, а значит есть еще как минимум один, хотя и неподлинный Бог. Христианская вера как религия богочеловечности наиболее явственно раскрывается в области морали, считал Франк. Он писал, что ближайшим образом святость человека открывается как святость «ближнего», другого, на чем основана заповедь любви к ближнему, обязанность помогать ему в материальной нужде. Но христианский смысл заповеди любви к ближнему этим отнюдь не исчерпывается. Самоотверженная помощь ближнему, просто как аскетическое упражнение в преодолении своего природного существа и развития своих сверхприродных духовных сил, есть порочно-фарисейская, антихристианская установка. Истинная любовь к ближнему есть, напротив, непосредственное усмотрение его святости, его богоподобия и богосродности — усмотрение, в силу которого мы должны бережно и внимательно относиться и к пленному тварному сосуду, содержащему эту святыню, т. е. к земным нуждам ближнего. Но это святое, богоподобное и богосродное существо человека есть одно и то же и в моем ближнем, и во мне самом[52].

Всегда была неразрешимой проблема греховности и несовершенства человека в соотношении со всемогуществом и с абсолютным совершенством творца, который не только создал его, но и направляет все его поступки, следовательно, несет ответственность за них. На первый взгляд, неразрешима и проблема жестоких расправ, чинимых, согласно Апокалипсису, Христом, а то, что чрезмерно крут Яхве, — удивления уже давно не вызывает. Эта последняя проблема перестает порождать недоумение, если вспомнить, что человек давно пришел к выводу о значительной этической дистанции между собой и божеством. Он признал (об этом прямо говорится в Книге Иова), что к богам не применимы нравственные требования людей, боги руководствуются только своим моральным кодексом, а их решения и цели непостижимы для человеческого разумения. Боги (Яхве и вслед за ним Христос) ничем не ограничены в своих действиях, а поэтому к ним неприменимы нормы человеческой справедливости, они могут совершать поступки, безусловно, осуждаемые морально, не подпадая под юрисдикцию земного суда. Иными словами, нравственно недопустимое и психотравматичное вытесняется не только, например, в сновидения, но и в мифологию: так, древние греки разрешали богам инцест. Безграничное могущество и стремление поступать так, как человек желает, всегда были его неистребимой, хотя и неосуществимой потребностью.

Всеведение Бога заключается и в том, что только ему известно, почему имеет место в мире то, что порицается морально. Откровение распространило это всеведение и на Христа, подводя к тому, что христианство не только универсальная религия спасения, но спасение может быть обеспечено с помощью насилия. Люди окончательно приговорены терпеть его, равно как и порождаемое им страдание.

Откровение окончательно помещает человека между временем и вечностью, между гневом и милосердием, между убийством и любовью, между прощением и местью. Поэтому жизнь истинного христианина не может не быть двойственной, и трагической, и радостной. Эту дилемму нельзя разрешить по его сторону смерти, но христианам дан общий дар надежды на то, что придет конец существующему в мире злу, сам человек преобразится и наступят время всеобщего благоденствия. Смерть не только завершает боль и страхи этой жизни, но и грехи и пороки.

Эсхатологическая религия объясняет моральное зло в мире недоброй волей человека и его греховностью; иными словами, человек так понимает собственное несовершенство, перенося это свое понимание на мифологический уровень и с этой для него недостижимой этической высоты оценивая сам себя. Так простое чувство вины за сознательно совершенное зло превращается в религиозное чувство вины, неизменно связанное с божествами и обострением переживания ответственности перед ними. Собственно говоря, человек ставит себя в положение ребенка, который нарушил строгий запрет отца, чем вызвал его вполне справедливый гнев. Поэтому казни и страдания людей в Апокалипсисе оказываются вполне оправданными и этически обоснованными. Можно сказать, что Откровение призвано сохранять первобытный страх перед высшими силами, когда дикарь переживал панический ужас при ударе грома и блеске молнии. Идея Бога, возможно, состоит в том, чтобы держать человека в постоянном страхе.

Христианство нередко упрекают в том, что оно превратило религию любви и милосердия в проповедь безжалостного и жестокого отношения к человеку, в требование смирения перед злом и разрушением. Но причины подобных превращений ошибочно видят в практике религиозной жизни уже после победы христианства и не связывают с его священными текстами. На самом деле это не так, начало этим метаморфозам положено в самой Библии, а именно в Апокалипсисе, многие, слишком многие страницы которого дышат ненавистью и злобой. Истинный Христос умер до появления Откровения.

2. Новый образ Христа

Христос — совершенный человек, т. е. моральный и духовный эталон без каких-либо изъянов или темных сторон. Но так можно говорить о нем лишь только до Откровения Иоанна. В этой последней книге он приобретает реальные черты своего творца-человека: гневливость, раздражительность, стремление к лишению, агрессивность и прочие негативные личностные качества. Иными словами, он действительно становится человеческим сыном. С ним случается то же, что и с его отцом. Тот тоже вначале был вполне миролюбив, создал природу и людей, призывал их размножаться, но потом, постоянно общаясь с ними, понял, что без крутых расправ и даже казней не обойтись. Такой же путь прошел и Иисус, доапокалиптический Христос резко отличается от апокалиптического. Первый из них еще как бы не познал реальную жизнь, он наивен и весь во власти глобальных идей любви и милосердия, могущих изменить мир и человека; лишь эпизодически ему приходится признать, что без агрессии трудно добиться успеха. Он одновременно и пылкий юноша, и взрослый муж, понимающий, что необходимо изменить жизнь и дать людям надежду, однако надеется сделать это сугубо мирным путем.

Жестокие же расправы, учиняемые Христом и описанные в Апокалипсисе, нас удивляют и даже вызывают шок. Между тем о его жестокостях повествуют некоторые апокрифические сочинения, например евангелие Фомы. Там рассказывается, что «сын Анны книжника» задумал помешать играм юного Иисуса, и, по слову разгневанного Иисуса, иссох, как дерево, к великой скорби своих родителей. В другой раз, когда Иисус проходил по селу, разбежавшийся мальчик толкнул его; Иисус сказал ему: «Ты не дойдешь до конца пути своего», — и мальчик упал и тотчас умер. Родители его пришли в сильный гнев, но, по слову Иисуса, ослепли, хотя впоследствии прозрели, когда познали силу таинственного страха.

К. Г. Юнг напоминает, что дехристианизация нашего мира, сатанинское развитие науки и технологии, устрашающие материальные и моральные разрушения, оставленные Второй мировой войной, — все это не однажды сравнивалось с эсхатологическими событиями, предсказанными в Новом Завете. Как известно, они сопряжены с приходом Антихриста. Апокалипсис переполнен ожиданием устрашающих событий, которые произойдут в конце времен, перед венчанием агнца. Это ясно показывает, что anima Christiana (христианская душа) располагает твердым знанием не только о существовании врага, но и о том, что враг этот в будущем узурпирует власть[53].

С этими положениями невозможно согласиться, хотя разрушительные события Второй мировой войны действительно часто сравнивают с предсказаниями в Откровении Иоанна. Однако устрашающие апокалиптические события, которые произойдут в конце времен, никак не сопряжены с Антихристом. Напротив, они учиняются Яхве и Христом (ими и только ими!), о чем говорит и сам Юнг в своей работе «Ответ Иову». Христианская душа, конечно, располагает твердым знанием о существовании врага, но о том, что он в будущем узурпирует власть, Апокалипсис ничего не говорит. Антихрист лишь попытался это сделать, но был посрамлен и побежден.

Юнг справедливо называет Христа нашим культурным героем, независимо от своего исторического существования воплощающим миф о божественном первочеловеке, мистическом Адаме. Он занимает центр христианской Мандалы, он — Господь Тетраморфа, т. е. четырех символов евангелистов, уподобляющихся четырем колоннам его трона. Христос, по Юнгу, репрезентирует архетип самости. Им представлена целостность божественного или небесного характера, слава человека, сына божьего, незапятнанного грехом. Он, как второй Адам, соответствует первому Адаму до грехопадения, когда тот еще представлял собой чистый образ божий. Юнг приводит слова Святого Августина, что наше совершенство есть Христос, ибо он есть совершенный образ божий. Образ Бога в человеке не был уничтожен грехопадением, но лишь поврежден и искажен. Спонтанные символы самости или целостности практически неотличимы от образа Бога. Архетип целостности присутствует всегда, но может исчезнуть из поля зрения сознания или вообще не восприниматься до тех пор, пока просветленное новообращенное сознание не распознает его в фигуре Христа. В результате такого «припоминания» воссоздается исходное состояние единства с божьим образом[54].

Христос, несомненно, наш культурный герой. Можно, хотя и не без пояснений и оговорок, согласиться и с тем, что он воплощает миф о божественном первочеловеке, мистическом Адаме, но если только иметь в виду Адама до грехопадения. Между тем Христос практически полностью повторяет судьбу первочеловека, поскольку, согласно Апокалипсису, совершает грехопадение, учиняя кровавые погромы и катастрофы. Иными словами, сын человеческий действительно сказался человеческим сыном, так как запятнан тяжким грехом насилия, но это христианская душа полностью вытесняет, причем в бессознательное. Точно так же действует и конкретный человек, вытесняя в бессознательное позорные влечения и мысли, неприемлемые с этических позиций. Любой грех, тем более насилие, предощущается как совершенно несовместимый с божеством, как грубое и бесспорное кощунство. Поэтому душа сохраняет в себе образ только абсолютно непорочного Бога. Такой образ есть не что иное, как высоконравственная модель, многие аспекты которой могут и не охватываться сознанием, но к ней личность должна стремиться.

[51] См.: Франк C. Л. Реальность и человек. М., 1997. С. 323.

[52] См.: Там же. С. 331.

[53] См.: Юнг К. Г. Aion. Исследование феноменологии самости. М., 1997. С. 50.

[54] См.: Там же. С. 50–52.