Исследование Апокалипсиса: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Учение о Конце света имеет давние традиции в иудаизме. Продолжая их, о нем же говорят и многие книги Нового Завета (Мф., 24,25; Мк., 13; Лк., 21; 2 Петр., 3; 2 Тим., 4 и др.).

В иудаистских религиозных сочинениях многие пророчества сводятся к тому, что за великие грехи народа перед Богом он подвергнет его великим же испытаниям. Но когда люди вновь всем сердцем обратятся к Богу, он простит их, соберет на земле обетованной и наградит их неслыханными радостями. Разумеется, все враги и притеснители Израиля будут уничтожены, а их идолопоклонство и язычество посрамлено. Однако не следует смешивать эсхатологию, основывающуюся на концепции Конца света и последующего возрождения, а также посмертного существования человека, с мессианскими ожиданиями. Последние формировались на фоне пророчеств и включали в себя прежде всего приход спасителя; они не только не противоречили эсхатологическим представлениям, но и частично смыкались с ними. На первый взгляд, это произошло и в Откровении Иоанна Богослова, что не соответствует действительности: в этой книге нет ни малейшего намека на приход мессии, поскольку он уже давно состоялся.

В религиозной мифологии немало сочинений о том, что ожидает человека в конце времен, в христианской главная такая работа — Откровение Иоанна Богослова. Ей предшествовала иудейская апокалиптика, которая, по мнению Булгакова, представляет собой совокупность произведений, содержащих в себе «откровение» тайн относительно настоящего состояния мира и человечества, его прошлого и особенно будущего. Собственно название апокалипсиса или откровения дано только новозаветному «Откровению св. Иоанна» и отсюда уже распространено на целый ряд произведений иудейской письменности, литературно к нему примыкающих. В новейшей церковно-исторической литературе эти произведения известны под названием псевдоэпиграфов, ввиду обычной их псевдонимности. Эпоха, к которой относится преимущественно развитие апокалиптической литературы, открывается примерно Маккавейским восстанием и гонением Антиоха Епифана (168–165 гг. до н. э.), а прерывается лишь с окончательной гибелью иудейской общины после восстания Бар-Кохбы и других (132–135 гг.), следовательно, обнимает около трех веков. Наиболее ранним и классическим произведением этого рода является каноническая Книга пророка Даниила. По господствующему в критической литературе мнению, она считается псевдоэпиграфом, время составления которого относится к эпохе гонения Антиоха Епифана, к 165 или 164 г. до н. э. За последние десятилетия особенно внимательно собирались и изучались религиозно-исторической наукой эти памятники апо-калиптики. Критическое издание текстов и затем переводов разных апокалипсисов, особенно издание ветхозаветных апокрифов и псевдоэпиграфов сделали эти памятники доступными, по крайней мере для владеющих немецким языком. Критическое изучение апокалиптической литературы еще не может считаться законченным. Но это касается частностей и не препятствует пониманию ее общего духа.

Среди важнейших памятников иудейской апокалиптики (кроме библейской книги пророка Даниила) можно выделить Книги Еноха («Эфиопский текст»; «Книга Еноха Праведного. «Славянский Енох»; «Книга Святых тайн Еноха»; «Славянский Енох»). Это один из важнейших и обширнейших апокалипсисов. По мнению немецких исследователей, «Эфиопский текст» сочинялся в период с 167 г. до н. э. — 64 г. В крайне мистической и фантастической форме Книги Еноха содержат значительный мессианский, космологический и эсхатологический материал.

Помимо Книг Еноха можно назвать Книгу юбилеев, Завещание 12 патриархов, содержащее наставления 12 сыновей Иакова своим детям, а также апокалипсисы Илии, Софонии, Захарии, Моисея, Авраама. Эсхатологическая информация содержится также в талмуде и некоторых древних иудейских молитвах. Апокалиптика не была литературой в нынешнем ее понимании, это была, как правильно отмечал Булгаков, народная литература, питавшаяся потребностями и ожиданиями еврейских народных масс. Но в целом это фольклорное творчество было под сильным влиянием иудаистского ритуала, вообще религии закона. Израиль жил эсхатологией.

Новозаветная литература, в том числе синоптические евангелия (Матфея, Марка, Луки), жадно впитали в себя мифологические ожидания ветхозаветных книг, особенно пророческих — от Исайи до Малахии. Само учение Христа в немалой и весьма существенной его части есть не что иное, как эсхатология. Можно сказать, что после разрушения Иерусалима апокалиптика изгоняется из иудаизма и заменяется талмудической мудростью, но она уже перешла к первым христианским сообществам.

Вот что писал об иудейской апокалиптике Булгаков: «И по содержанию своему апокалипсисы представляют собой как бы религиозно-научную энциклопедию народной мудрости, выражают народное миросозерцание с разных его сторон: в этой исторической амальгаме, в которой под покровом псевдонимности соединяются в одном целом куски, принадлежащие разным эпохам, разным даже культурам и народностям, благоговейный читатель находил «откровения» и из области космологии и астрономии, и физики, и демонологии, и ангелологии, и истории в прошедшем и будущем — словом, это был настоящий «народный университет» разных знаний. В то же время апокалиптика представляет собою как бы бассейн, в который изливаются, здесь смешиваясь, воды из разных родников, и в этом качестве она имеет незаменимое значение для изучения так называемого религиозного синкретизма. Над разложением этого синкретического целого на составные элементы с величайшим увлечением и усердием, хотя и все еще с проблематическими результатами, работает современная религиозноисторическая наука».

Булгаков особо отмечал многомотивность и сложность апокалиптической литературы, совершенно, по его мнению, не поддающейся простой и объединяющей характеристике. Интерес к иудейской апокалиптике с особенной живостью наблюдается в современную Булгакову эпоху, когда неотступно вставала проблема смысла истории, ее целей и исхода, когда Европа была охвачена трепетным чувством какого-то стремительного, неудержимого, даже произвольного движения вперед, смутным и тревожащим ощущением прорыва в неизвестное. Это было разлито в духовной жизни тех лет и питало характернейшие движения, такие как социализм (коммунизм), оно прорывалось, говоря словами Булгакова, в кровавом и хмельном энтузиазме революций с их зелотизмом.

В религиозной жизни иудейского народа апокалиптика исторически пришла на место пророчествам. Когда умолкли пророки, верующие в тяжелых жизненных обстоятельствах стали искать ободрения в таинственной, прикрытой псевдонимами, полной символами апокалиптике. Живое, личное слово пророка сменилось писаным, безличным произведением апокалиптиков. Сравнительно с огненным вдохновением великих пророков, которое убеждало в том, что они слышали Бога и вещают от его имени, апокалиптики нередко представляются эпигонами, которые заимствуют свою эсхатологию и питаются лишь прежними пророчествами, хотя и пытаются по-своему переработать их.

Сила и вдохновение пророков были связано как с их личностью, так и с важными историческими событиями, причем сам пророк нередко не только вещал и обличал, но был и общественным деятелем. Вебер под пророком правильно понимал обладателя личной харизмы, возвещающего в силу своей миссии учение или волю Бога. При этом Вебер не проводил резкого различия между пророком, возвещающим действительно или предположительно данное ранее откровение, и пророком, притязающим на то, что он приносит в мир совершенно новое откровение, следовательно, между тем, кто восстанавливает религию, и тем, кто основывает ее. Эти два типа пророчеств могут переходить друг в друга. Вебер подчеркивает решающее значение «личного» призвания пророка. Именно оно отличает пророка от священнослужителя. Прежде всего потому, что авторитет священнослужителя основан на священной традиции; напротив, пророк притязает на этот авторитет в силу личного откровения или своей харизмы. Не случайно в подавляющем большинстве случаев пророки выходят не из среды священнослужителей. Священнослужитель в качестве члена объединенного предприятия по дарованию спасения легитимирован своей должностью, тогда как пророк, подобно харизматическому колдуну, действует только в силу личного дарования[19].

Пророчества произносились ради них самих и в иудаистском мире ни в коем случае не были источником материального благополучия самих пророков, которые часто были в оппозиции к власти. Пророк был окружен постоянными помощниками, если его пророчества имели успех. Они предоставляли ему деньги, убежище, услуги, повседневную помощь, надеясь обрести спасение через его миссию. Другое дело современные пророки, особенно тоталитарные: для них власть едва ли не дороже тех эсхатологических предсказаний, которым они так любят предаваться. Страсть к власти питает страх — глубокий, бессознательный, составляющий фундаментальную черту личности — страх быть уничтоженным, если не защищаться властью. Этот страх очень выпукло представлен в параноидальной личности Сталина.

Сама фигура пророка серьезно отличалась от апокалиптика. Первый выступал от своего лица, жил и действовал в настоящем в гораздо большей степени, чем апокалиптик; если он и смотрит в будущее, то не столь отдаленное, как второй, и он более рационален и прагматичен, его взор не затуманен бескрайними перспективами конца всех времен. Пророк не склонен к авантюрам, он служит Богу, а не революции, и поэтому не будет толкать свой народ на «коренное преобразование мира». Как служитель Бога, он только в его мудрости и силе видит свой путь и спасение. Апокалиптик же полагает, что ему известны все законы, управляющие жизнью, а поэтому он всегда (или почти всегда) великий оптимист, во всяком случае непоколебимо убежден, что все будет именно так, как представляется его просвещенному уму. Все это можно обнаружить и в Откровении Иоанна Богослова, в котором нет ни малейших сомнений по поводу того, что все будет именно так, как видится ему. Разумеется, апокалиптические прорывы были и у пророков, но они не занимают у них главенствующего положения.

Истины о весьма отдаленных временах представляются авторам апокалипсисов в виде видений и символов. От них не отказывается и пророк, но они у него носят более конкретный и определенный характер. Поэтому, при всей схожести коммунистических оракулов с пророками, они все-таки больше апокалиптики, склонные к вульгарному детерминизму и абстрактной объективности. Если древний апокалиптик видел мировую историю как простую смену и борьбу нескольких апокалиптических зверей и стереотипных магических чисел, то и коммунистические теоретики укладывали историю в прокрустово ложе таких понятий, как экономическая формация, производственные отношения, классы, классовая борьба и т. д. История осмысливается в этих и подобных им категориях, так же поступали и древние апокалиптики: например, «Книга юбилеев» содержит пересказ библейской истории от Адама и Евы. Могут возразить, что апокалиптические концепции и символы обязательно нуждаются в объяснениях и толкованиях. Но то же следует отметить и в отношении марксистских представлений, которые нуждаются в том же.

Израильский пророк это — человек, который пытается рассматривать временные вещи под углом вечности, который всегда распознает власть и голос Бога, который умеет раскрывать людям план божий. Однако апокалиптик стоит несколько выше него, поскольку ему известны самые конечные, главные цели мира и то, что последует в конце времен, он негласно исходит из того, что апокалиптическая схема висит над историей. Последнее суждение вовсе не продиктовано тем, что по своим художественным достоинствам, содержанию, композиции Откровение Иоанна стоит выше других сочинений иудейской апокалиптики. Но и пророк, и апокалиптик ощущают себя посредником между Богом и людьми, хотя и являются выразителями потребностей последних. Если исходить из понимания Откровения как способа и формы реализации ведущих человеческих потребностей, то в этой книге останется намного меньше тайн, чем полагает христианское богословие.

В «Умозрении и апокалипсисе» Л. Шестов так характеризует пророков: «Пророки, в противоположность философам, никогда не знают покоя. Они — воплощенная тревога. Они не выносят удовлетворенности, словно чуя в ней начало разложения и смерти. Оттого философов часто чтили и уважали, пророков же всегда ненавидели и гнали. Разве могут люди любить тех, кто ищет невозможного, борется с непреодолимым, не верит в самоочевидности, не покоряется даже разуму? Для грека мирозданием правят вечные, неизменные законы, неизвестно когда и неизвестно откуда пришедшие. Их можно изучать — с ними нельзя разговаривать, им должно повиноваться, но их нельзя умолить. Еврейский пророк чует над собой живого Бога, который своей волей создал живого человека. «Я, Господь, Бог твой от самой земли Египетской; и другого Бога, кроме Меня, ты не должен знать и Спасителя нет, кроме Меня» (Ос., 13:4). И еще «от власти ада Я искуплю их, от смерти избавлю их; где твое жало, смерть? Где твоя победа, ад?» (Ос., 13:14). Для пророка — прежде всего всемогущий Бог, творец неба и земли, потом — истина. Для философа — прежде истина, потом Бог. Философ покоряется и аду, и смерти, и в этой вольной «покорности находит свое высшее благо, пророк вызывает на страшный и последний бой и ад, и самое смерть».

Путь пророческого вдохновения у древних евреев не был путем логичного поиска истины, их всегда вдохновляло и направляло божество. Поэтому пророчества могли быть разумными лишь в пределах религиозной мифологии. В них же пребывают концепции и предсказания Апокалипсиса, поскольку никакая религиозная вера не нуждается в умственной и эмпирической проверке, она всегда утверждает с абсолютной уверенностью, что это дано свыше.

Пророки, согласно Ветхому Завету, — это посланцы Яхве, его провозвестники. Он посылает их к людям, чтобы они указали им новую духовную цель и открыли новые сокровенные смыслы. Они раскрывают перед человеком альтернативы, среди которых он должен сделать выбор, в то же время пророки выражают протест против действий и отношений, из-за которых индивид может утратить самого себя и свой путь, свою возможность к спасению. Мессия есть нечто более высокого уровня, чем пророк, поскольку решает глобальные задачи спасения людей. Однако, строго говоря, мессия не спаситель и он не может изменить природу людей, но знаменует достижение ими определенного уровня духовного и нравственного развития. Он появляется, поскольку его страстно ждут, его появление столь же закономерно, как и ожидания прихода такого сакрального персонажа. Он, иначе говоря, появляется потому, что таково состояние общества. С ним начинается новое время и новый мир, заполненный надеждами.

Как и вся апокрифическая литература, апокрифическая апокалиптика существенно уступает канонической по глубине мысли, уровню символизма, охвату проблем, наконец, по своим художественным достоинствам, языку, образности, эмоциональной силе. Такое, например, сочинение, как Книга пророка Даниила, которая, по существу, открывает апокалиптическую литературу, с полным на то основанием можно назвать религиозной философией истории. Ее влияние на свою эпоху и на христианство огромно. Подобного статуса не может быть удостоено ни одно апокрифическое апокалиптическое произведение, даже Книги Еноха, которые, несомненно, обладают многими из тех достоинств, которые присущи каноническим творениям.

В целом иудейская апокалиптика сыграла исключительную роль в зарождении и становлении христианства, которое появилось на почве апокалиптических ожиданий иудаизма и явилось логическим продолжением таких ожиданий, включая и жажду прихода мессии, который постепенно вытеснил бога-отца. Отсчет истории новой религии надо начинать с того момента, когда утвердилась вера в спасение человечества через крестные страдания и смерть мессии, который, что чрезвычайно важно, обещал жизнь после смерти.

Мессия, в сущности, представляет собой продукт коллективных представлений или, точнее, является одним из коллективных представлений. Такие представления, по мнению Л. Леви-Брюля, могут распознаваться по следующим признакам, присущим всем членам данной социальной группы: они передаются в ней из поколения в поколение, они навязываются в ней отдельным личностям, пробуждая в них, сообразно обстоятельствам, чувства уважения, страха, поклонения и т. д. в отношении своих объектов, они не зависят в своем бытии от отдельной личности. Это происходит не потому, что представления предполагают некий коллективный субъект, отличный от индивидов, составляющих социальную группу, а потому, что они проявляют черты, которые невозможно осмыслить и понять путем одного только рассмотрения индивида как такового[20]. Все эти признаки мы можем обнаружить в вере в мессию, которая в связи с этим приобретала мощный творческий потенциал, реализующийся в религиозной мифологии в самых разных формах и направлениях, здесь главное из них — творение христианства.

В дальнейшем апокалиптические пути христианства и иудаизма разошлись, причем иудаизм весьма отрицательно стал относиться к христианскому мессии. Сам Христос утверждал, конечно, что он мессия и еще к тому же царь, хотя царство его не от мира сего. Христианство считало, что приход Христа предсказан иудейскими пророками, что сам Яхве обещал «воздвигнуть Христа во плоти и посадить на престоле его» (Деян., 2:30). Иудаизм не отрицает, что пророки действительно предрекали приход мессии, но это должен быть иудейский, а не какой-нибудь иной спаситель, тем более не основатель новой религии. Иудейский мессия мыслился как спаситель только еврейского народа, христианский же предназначался всему миру. Иудейская апокалиптика так и осталась в ожидании посланника Бога, в то время как в христианстве он реальный виртуальный персонаж, весьма активный и деятельный. Если первая ждала от него разрешения национальной трагедии, то вторая — обретения всеобщей благодати.

Под иудейской апокалиптикой можно понимать особый жанр религиозной (мифологической) литературы, канонической или апокрифической, которая содержит пророчества о Конце света, причем эти пророчества могут быть связаны или не связаны с мессией. Думается, что к числу апокалиптических не следует относить те, в которых говорится только о мессии, тем более что нередко о нем упоминается лишь в самом общем виде. Откровение Иоанна является апокалиптическим и по той, в частности, причине, что оно возвещает не приход мессии, а события Конца света и торжество новой религии.

Иначе понимал иудейскую апокалиптику А. В. Смирнов. Он считал, что под ней разумеются такие произведения иудейской письменности, которые в подражание некоторым богодухвенным пророчествам сообщают под образом видений и символов откровения преимущественно относительно мессианского царства и последней судьбы мира. Подражание апокалиптиков богодухвенным пророчествам обнаруживается не столько в полном усвоении пророческих обетований, сколько в перенимании внешней формы; они с полной свободой перерабатывают пророческие идеи сообразно с личными воззрениями и с той системой толкования Писания, которая выработалась в позднейших книжничес-ких школах. Авторы апокалипсисов нередко восполняют пророческие образы легендарными сказаниями и вносят в учение канонических книг совершенно чуждые элементы. Но по форме они стараются стоять как можно ближе к каноническим пророчествам, и особенно к тем, в которых преобладают символы и видения[21].

Скорее всего под богодухвенными пророчествами Смирнов понимал канонические священные тексты иудаизма; следовательно, из иудаистской апокалиптики исключались ветхозаветные сочинения, в том числе Книга Даниила, и соответственно имелись в виду лишь дохристианские апокрифы. Такой подход не представляется достаточно обоснованным именно по этой причине. Вместе с тем несомненно, что отдельные апокалиптические апокрифические сочинения представляют собой лишь подражание каноническим трудам, но тем не менее не могут исключаться из сферы научных исследований, которые должны ответить и на такой вопрос — в силу каких потребностей, в том числе бессознательных, создавались подобного рода сочинения. Очевидно, и в этом случае реализовывалась потребность познания будущего, украшение его и обещание себе процветания и благополучия в более чем неопределенном грядущем.

Во многих апокалиптических сочинениях царство мессии должно наступить при конце этого мира. Эта же мысль наличествует и в Откровении Иоанна Богослова, она подчеркнута в последних главах книги, в которых, однако, наряду с описанием грядущего царства христова вновь и вновь раздаются жестокие угрозы и обещания беспощадных расправ. Авторы предшествующих апокрифических апокалипсисов широко пользовались этим жанром, чтобы изложить свои самые сокровенные чаяния о будущем. Люди пытались понять, ставил ли Бог, создавая их, разумную цель, почему жизнь полна страданий и бедствий, почему она так коротка и заканчивается тягостной старостью и неминуемой смертью. Между тем и иудаистские апокалипсисы полны жестокостями. В этой связи надо отметить одну общую черту всех апокалипсисов — и апокрифических, и канонических: обязательное уничтожение всех врагов. С ними не должно быть никаких компромиссов, с ними никто не намеревался искать что-то общее и на этой почве решать конфликты миром. Разумеется, это отражало нравы и нравственность той поры, это было также и условием выживания еврейского народа, который находился в окружении врагов. Конфликты в той или иной форме определялись и религиозными установками и ориентациями, а религиозное единство ощущалось в качестве непременного условия выживания Израиля. При этом в суде и расправе над врагами часто активно участвовали и спасители (мессии). Такая практика потом была скрупулезно реализована тоталитарными режимами и тоталитарными вождями.

Последние, следовательно, возвращаются к древнейшим формам поведения, тем самым отвергая то, что с таким трудом было достигнуто цивилизацией в XIX–XX столетиях. Это отрицание цивилизации всегда, во все века, носило террористический характер, имея своей целью не только физическое уничтожение, но и запугивание врагов и тех, кто представлялся таковыми. Собственно говоря, в поведении современных террористов мы видим то же самое, когда никто из них даже не пытается договориться, пойти на компромисс, заключив соглашение, грубо попирает его, а решение всех своих проблем видит в смерти того, кого считает врагом, иногда жертвуя и своей жизнью.

Задолго до христианства, и не только в иудаизме, появилось множество свидетельств острого недовольства человека своей судьбой и, следовательно, Богом, который за все в ответе. Например, древний аккадский поэт писал:

В самом же иудаизме неудовлетворение земными порядками (а значит, и небесными) высказаны в той или иной форме во многих мифологических, в том числе ветхозаветных сочинениях. В наиболее же концентрированном виде оно выражено в Книге Иова и Книге Экклесиаста. В Библии нет ни одного сочинения, в котором, как в этих книгах, с такой же страстью и силой были бы выражены тоска, пессимизм и отчаяние человека, его безысходность, его понимание бессмысленности жизни и того, что он абсолютно беззащитен против злой воли того, кого он называет Богом. Загнанный в тупик, он не ждет улучшения своей участи, убедившись, что все будет так, как уже было, что за все ему придется отвечать перед судом, который назначен не им и будет беспощаден к нему, что даже знание умножит его печали.

Если бы библейские бунтари Иов и Экклесиаст жили в средневековой Европе или в новых тоталитарных режимах, с ними расправились бы очень быстро. Вот почему можно вновь поставить очень давний вопрос: по каким причинам произведения этих вольнодумцев были включены в ветхозаветный канон? Об этом сейчас можно только гадать, в числе прочих причин называя либерализм их современников, а также весьма высокий философский уровень и выдающиеся художественные достоинства этих великих книг. Как бы то ни было, их чтение с необходимостью убеждает в том, что человек скоро потребует изменить сложившиеся порядки и захочет увидеть хоть какие-то новые перспективы, особенно обрести надежду на посмертное существование.

Страстно желаемые изменения, как показывает ему его магический и религиозный опыт, может осуществить лишь верховный небесный владыка, творец и вседержитель. Но не случайно Иов и Экклесиаст были такими скептиками, они прекрасно знали, что всевышнему все-таки полностью доверять нельзя ни в коем случае. Конечно, спасение рода человеческого было крайне необходимо, однако в столь важном деле уже не следовало надеяться только на него. Между тем у спасителя, конечно, должны были быть божеские возможности и силы, иначе он не смог бы коренным образом изменить жизнь и судьбы людей и тем более преодолеть их бренность. Вот почему это обязательно должен быть Бог, но принципиально другой — максимально приближенный к людям, несравненно лучше их понимающий и, разумеется, более милосердный.

[19] См.: Вебер М. Социология религии / М. Вебер. Избранное. Образ общества. М., 1994. С. 112–113.

[20] См.: Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. М., 1999. С. 9.

[21] См.: Смирнов А. В. Указ. Работа. С. 394–395.