Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

II. БАСТИЛИЯ

12 июля Камиль Десмулен, выпускник иезуитского факультета, вскочил на стол у кафе де Фуа возле Пале-Рояля и осудил отставку Неккера и вызов чужеземных войск. «Немцы войдут в Париж сегодня ночью и перебьют жителей», — кричал он и призывал слушателей вооружаться. Они так и сделали, поскольку новый муниципальный совет не оказал особого сопротивления, когда ворвался в здание и захватил оружие, хранившееся в Hôtel de Ville. Вооруженные мятежники прошли по улицам, держа в руках бюсты Неккера и герцога д'Орлеана и украсив свои шляпы зелеными кокардами; когда стало известно, что такого же цвета мундиры носят слуги и гвардия ненавистного графа д'Артуа (младшего брата короля), зеленая кокарда была заменена на красно-бело-голубую — национальные цвета.

Опасаясь беспорядочного насилия, уничтожения имущества и финансовой паники, банкиры закрыли Биржу, а средние классы сформировали собственное ополчение, ставшее ядром Национальной гвардии под командованием Лафайета. Тем не менее некоторые агенты буржуазии, чтобы защитить теперь уже надежно защищенное Собрание среднего класса, способствовали финансированию народного сопротивления абсолютной монархии и переходу Гард Франсез от королевских к демократическим настроениям.14 13 июля толпа вновь сформировалась; пополнившись новобранцами из преступного мира и трущоб, она ворвалась в госпиталь Инвалидов и захватила 28 000 мушкетов и несколько пушек. Бесенваль, сомневаясь, что его войска будут стрелять в народ, оставил их без дела в пригородах. Теперь вооруженное население контролировало столицу.

Что делать со своей властью? Многие предлагали напасть на Бастилию. Эта старая крепость на восточной стороне Парижа строилась из года в год с 1370 года для заключения важных жертв королевского или дворянского гнева, обычно совершаемых по секретным приказам короля — lettres de cachet. При Людовике XVI там содержалось очень мало узников; сейчас их осталось только семь; сам Людовик редко выдавал письма де каше, а в 1784 году он попросил архитектора представить планы по сносу мрачного бастиона.15 Но люди этого не знали; они считали его темницей, в которой содержались жертвы жестокого деспотизма.

Однако мятежники, по-видимому, не собирались разрушать ее, когда после ночного отдыха они нагрянули туда 14 июля, которое должно было стать национальным праздником Франции. Их целью было попросить коменданта тюрьмы разрешить им войти и присвоить порох и огнестрельное оружие, которые, по слухам, скопились за этими стенами. До сих пор они находили немного пороха, но без него их многочисленные мушкеты и несколько пушек не защитили бы их, если бы Бешенваль ввел против них свои войска. Однако стены толщиной в тридцать футов, высотой в сто футов, защищенные башнями, скрывающими артиллерию, и окруженные рвом шириной в восемьдесят футов, советовали проявить осторожность. Члены нового муниципального совета, присоединившись к толпе, предложили заключить мирное соглашение с правителем форта.

Им был Бернар-Рене Жордан, маркиз де Лонэ, человек, как нас уверяют, благородного воспитания и приятного характера.16 Он вежливо принял депутацию. Они предложили гарантировать спокойное поведение мятежников, если он снимет пушки с огневых позиций и прикажет своим 114 солдатам не стрелять. Он согласился и пригласил гостей на обед. Другой комитет получил аналогичное обещание, но осаждающие закричали, что им нужны не слова, а боеприпасы.

Пока обе стороны вели переговоры, ловкие рабочие забрались на пульт управления и опустили два разводных моста. Жаждущие нападения бросились через них во двор; де Лонэ приказал им вернуться; они отказались; его солдаты открыли по ним огонь. Захватчикам пришлось несладко, когда французский гарнизон подвез пять пушек и начал разрушать стены. Под этим прикрытием толпа ворвалась в тюрьму и вступила в рукопашную схватку с солдатами; девяносто восемь нападавших были убиты, один — защитник, но толпа становилась все многочисленнее и яростнее. Де Лонэ предложил сдаться, если его людям позволят выйти с оружием в руках. Вожди толпы отказались. Он уступил. Победители убили еще шестерых солдат, освободили семерых пленных, захватили боеприпасы и оружие, взяли де Лонэ в плен и с триумфом промаршировали к гостинице де Виль. По дороге некоторые из толпы, разъяренные понесенными потерями, избили замешкавшегося аристократа до смерти, отрубили ему голову и насадили на пику. Жак де Флессель, купец-провокатор, который ввел в заблуждение избирателей относительно местонахождения оружия, был зарублен на площади Грев, и его отрубленная голова была добавлена к параду.

15 июля выборщики ассамблей сделали Бейли мэром Парижа, выбрали Лафайета во главе новой Национальной гвардии, и счастливые санкюлоты начали сносить камень за камнем Бастилию. Король, потрясенный и напуганный, отправился в Собрание и объявил, что распускает войска, которые ввели в Версаль и Париж. 16 июля конференция дворян посоветовала ему уехать под защиту отходящих полков и искать убежища в какой-нибудь провинциальной столице или при иностранном дворе. Мария-Антуанетта горячо поддержала это предложение и собрала в дорогу свои драгоценности и другие переносные сокровища.17 Вместо этого семнадцатого числа Людовик отозвал Неккера, к радости финансовых кругов и населения. Восемнадцатого числа король отправился в Париж, посетил Отель де Виль и в знак согласия с новым советом и режимом прикрепил к своей шляпе красно-бело-голубую кокарду Революции. Вернувшись в Версаль, он обнял жену, сестру и детей и сказал им: «К счастью, не было пролито больше крови, и я клянусь, что никогда ни одна капля французской крови не будет пролита по моему приказу».18 Его младший брат граф д'Артуа, взяв с собой жену и любовницу,19 возглавил первую группу эмигрантов, покинувших Францию.

III. ВСТУПЛЕНИЕ МАРАТА: 1789 ГОД

Взятие Бастилии было не просто символическим актом и ударом по абсолютизму; оно спасло Собрание от подчинения армии короля в Версале, а новое правительство Парижа — от господства окруженных войск. Совершенно непреднамеренно она сохранила буржуазную революцию; но она дала людям столицы оружие и боеприпасы, что позволило дальнейшее развитие пролетарской власти.

Это придало новую смелость и прибавило читателей журналам, которые еще больше взбудоражили парижан. Gazette de France, Mercure de France и Journal de Paris были старыми газетами и держались на одном уровне; теперь появились «Парижские революции» Лустало (17 июля 1789 года), «Французский патриот» Бриссо (28 июля), «Друзья народа» Марата (12 сентября), «Революции Франции» Десмулена (28 ноября)… Добавьте к этому дюжину памфлетов, рождающихся каждый день, бунтующих в условиях свободы печати, возводящих новых кумиров, рушащих старые репутации. Мы можем представить себе их содержание, отметив происхождение слова libel от их названия libelles — маленькие книжки.

Жан-Поль Марат был самым радикальным, безрассудным, беспощадным и сильным из новых книжников. Он родился в Невшателе, Швейцария, 24 мая 1743 года, от матери-швейцарки и отца-сардинца, и не переставал поклоняться другому местному экспатрианту — Руссо. Он изучал медицину в Бордо и Париже и с умеренным успехом практиковал ее в Лондоне (1765–77). Рассказы о преступлениях и нелепостях, которые он там совершал, были, вероятно, выдуманы его врагами в соответствии с журналистской лицензией того времени.20 Он получил почетную степень Сент-Эндрюсского университета, который, однако, по словам Джонсона, «становился богаче с каждым днем».21 Марат писал на английском языке и опубликовал в Лондоне (1774) «Цепи рабства», пламенное обличение европейских правительств как заговоров королей, лордов и духовенства с целью одурачить народ и держать его в подчинении. Он вернулся во Францию в 1777 году, служил ветеринаром в конюшнях графа д'Артуа и дослужился до должности врача в графском корпусе. Он заслужил определенную репутацию как специалист по легким и глазам. Он опубликовал трактаты по электричеству, свету, оптике и огню; некоторые из них были переведены на немецкий язык; Марат считал, что они дают ему право на членство в Академии наук, но его нападки на Ньютона вызвали подозрения у академиков.

Он был человеком с повышенной гордыней, которому мешала череда болезней, делавших его раздражительным вплоть до бурных страстей. Его кожа поражалась неуправляемым дерматитом, от которого он находил временное облегчение, сидя и занимаясь писательством в теплой ванне.22 Его голова была слишком массивной для его пяти футов роста, а один глаз был выше другого; понятно, что он стремился к одиночеству. Врачи часто пускали ему кровь, чтобы облегчить его боли; в более спокойные промежутки времени он пускал кровь другим. Он работал с интенсивностью всепоглощающей амбиции. «Из двадцати четырех часов на сон я отвожу только два — ….. Я не играл пятнадцать минут уже более трех лет».23 В 1793 году, возможно, от слишком долгого пребывания в помещении, у него заболели легкие, и он почувствовал, неизвестно почему, что Шарлотте Кордей осталось жить недолго.

Его характер страдал от его недугов. Его компенсаторное тщеславие, приступы вспыльчивости, мания величия, яростные обличения Неккера, Лафайета и Лавуазье, безумные призывы к насилию над толпой перекрывали фонд храбрости, индустрии и самоотверженности. Успех его журнала был обусловлен не только захватывающими преувеличениями его стиля, но в еще большей степени его горячей, неослабевающей, неподкупной поддержкой безголосых пролетариев.

Тем не менее он не переоценивал умственные способности народа. Он видел, что хаос нарастает, и усугублял его; но, по крайней мере на время, он советовал не демократию, а диктатуру, которую можно отозвать, поднять восстание или убить, как в республиканские времена в Риме. Он предположил, что сам мог бы стать хорошим диктатором.24 Временами он считал, что правительством должны управлять люди, обладающие собственностью, как имеющие наибольшую долю в общественном благе.25 Концентрацию богатства он считал естественной, но предлагал компенсировать ее проповедью безнравственности роскоши и божественного права голода и нужды. «Ничто лишнее не может принадлежать нам на законных основаниях, пока другие испытывают недостаток в необходимом….. Большая часть церковных богатств должна быть распределена среди бедных, и повсюду должны быть созданы бесплатные государственные школы».26 «Общество обязано тем из своих членов, у кого нет собственности и чей труд едва хватает на их содержание, обеспечить себе гарантированное пропитание, средства, чтобы прокормить, разместить и одеть себя, обеспечить уход в болезни и старости, а также воспитание детей. Те, кто погряз в богатстве, должны удовлетворять потребности тех, кто испытывает недостаток в жизненно необходимых вещах»; в противном случае бедняки имеют право силой отбирать все, что им нужно.27

Большинство членов сменявших друг друга собраний не доверяли Марату и боялись его, но санкюлоты, среди которых он жил, прощали его недостатки ради его философии и рисковали собой, чтобы спрятать его, когда его разыскивала полиция. Должно быть, он обладал какими-то симпатичными качествами, ведь его гражданская жена оставалась с ним до конца жизни.

IV. ОТРЕЧЕНИЕ: 4–5 АВГУСТА 1789 ГОДА

«Эта страна, — писал Гувернер Моррис из Франции 31 июля 1789 года, — в настоящее время настолько близка к анархии, насколько может приблизиться общество без распада».28 Купцы, контролировавшие рынок, обращали нехватку зерна в свою пользу, повышая цены; баржи, доставлявшие продовольствие в города, подвергались нападениям и грабежам по пути; беспорядок и отсутствие безопасности нарушали работу транспорта. В Париже бесчинствовали преступники. Сельские жители были настолько подвержены разбойничьим нападениям, что в нескольких провинциях крестьяне вооружились в «великом страхе» перед этими беззаконными ордами; за шесть месяцев встревоженные горожане приобрели 400 000 ружей. Когда великий страх утих, крестьяне решили использовать свое оружие против сборщиков налогов, монополистов и феодалов. Вооруженные мушкетами, вилами и косами, они нападали на замки, требовали показать им хартии или титулы, которые якобы подтверждали сеньориальные права и пошлины; если их показывали, то сжигали; если сопротивлялись, то сжигали замок; в нескольких случаях владельца убивали на месте. Эта процедура, начавшаяся в июле 1789 года, распространилась, пока не достигла всех частей Франции. В некоторых местах повстанцы несли плакаты, утверждавшие, что король делегировал им всю полноту власти в их округах.29 Часто разрушения были беспорядочными по своей ярости; так, крестьяне на землях аббатства Мюрбах сожгли его библиотеку, унесли тарелки и белье, откупорили бочки с вином, выпили все, что смогли, а остальное пустили в канализацию. В восьми коммунах жители вторглись в монастыри, забрали документы о праве собственности и объяснили монахам, что духовенство теперь подчиняется народу. «Во Франш-Конте, — говорилось в докладе Национальному собранию, — около сорока замков и сеньориальных особняков были разграблены или сожжены; в Лангре — три из пяти; в Дофине — двадцать семь; в районе Вьеннуа — все монастыри;… бесчисленные убийства сеньоров и богатых буржуа».30 Городские чиновники, пытавшиеся остановить эти «жакерии», были свергнуты, некоторые обезглавлены. Аристократы покидали свои дома и искали безопасности в других местах, но почти везде они сталкивались с той же «стихийной анархией». Началась вторая волна эмиграции.

В ночь на 4 августа 1789 года один из депутатов доложил Версальскому собранию: «Письма из всех провинций свидетельствуют о том, что имущество всех видов становится жертвой самого преступного насилия; со всех сторон сжигают замки, разрушают монастыри, а фермы бросают на разграбление. Налоги, феодальные повинности исчезли, законы не имеют силы, а магистраты — власти».31 Оставшиеся дворяне поняли, что революция, которую они надеялись ограничить Парижем и утихомирить мелкими уступками, теперь стала национальной, а феодальные повинности больше не могут быть сохранены. Виконт де Ноай предложил, чтобы «все феодальные пошлины были выкуплены… за деньги или заменены по справедливой оценке….. Сеньориальные корветы, крепостное право и другие формы личного рабства должны быть отменены без компенсации»; и, покончив с сословными освобождениями, «налоги должны выплачиваться каждым человеком в королевстве пропорционально его доходам».

Ноайль был беден и вполне мог пострадать от этих мер, но герцог д'Эгийон, один из самых богатых баронов, поддержал это предложение и сделал поразительное признание: «Народ наконец-то пытается сбросить иго, которое тяготило его на протяжении многих веков; и мы должны признать, что, хотя это восстание должно быть осуждено… ему можно найти оправдание в тех тяготах, жертвами которых стал народ».32 Это заявление вызвало энтузиазм у либеральных дворян; они теснили друг друга, чтобы отказаться от своих сомнительных привилегий; и после нескольких часов восторженной капитуляции, в два часа ночи 5 августа, Собрание провозгласило освобождение крестьянства. Позднее были добавлены некоторые осторожные пункты, обязывающие крестьян периодически вносить плату в счет погашения определенных повинностей; но сопротивление этим платежам сделало их сбор практически неосуществимым и положило реальный конец феодальной системе. Подпись короля под «великим отречением» была предложена статьей XVI, которая провозглашала его, таким образом, «Восстановителем французской свободы».33

Волна гуманитарных настроений длилась достаточно долго, чтобы появился еще один исторический документ — Декларация прав человека и гражданина (27 августа 1789 года). Ее предложил Лафайет, который все еще был под впечатлением от Декларации независимости и биллей о правах, провозглашенных несколькими американскими штатами. Младшие дворяне в Ассамблее могли поддержать идею равенства, потому что они страдали от наследственных привилегий старшего сына, а некоторые, как Мирабо, перенесли произвольное тюремное заключение. Буржуазные делегаты возмущались аристократической исключительностью в обществе и монополией дворян на высшие должности в гражданской и военной службе. Почти все делегаты читали Руссо о всеобщей воле и приняли доктрину философа о том, что основные права принадлежат каждому человеку по естественному праву. Поэтому мало кто сопротивлялся тому, чтобы предварить новую конституцию декларацией, которая, казалось, завершала революцию. Некоторые статьи не терпят повторения:

Статья 1. Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах….

Статья 2. Целью всех политических объединений являются естественные и неотчуждаемые права человека. Этими правами являются свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению…..

Статья 4. Свобода состоит в свободе делать все, что не причиняет вреда никому другому; следовательно, осуществление естественных прав каждого человека не имеет никаких ограничений, кроме тех, которые обеспечивают другим членам общества пользование теми же правами. Эти пределы могут быть определены только законом…..

Статья 6. Закон — это выражение общей воли. Каждый гражданин имеет право лично или через своего представителя участвовать в его формировании…. Все граждане, будучи равны перед законом, имеют равное право на все достоинства и на все общественные должности и занятия, сообразно своим способностям….

Статья 7. Никто не может быть обвинен, арестован или заключен в тюрьму иначе, как в случаях и в формах, предписанных законом…..

Статья 9. Поскольку все люди считаются невиновными до тех пор, пока они не будут объявлены виновными, если арест будет признан необходимым, то все жестокости, не являющиеся необходимыми для обеспечения безопасности личности заключенного, должны строго пресекаться законом.

Статья 10. Никто не может подвергаться беспокойству из-за своих взглядов, в том числе религиозных, если их проявление не нарушает установленный законом общественный порядок.

Статья 11. Свободное общение идей и мнений является одним из наиболее ценных прав человека. Каждый гражданин может, соответственно, свободно говорить, писать и печатать, но несет ответственность за такие злоупотребления этой свободой, которые будут определены законом…..

Статья 17. Поскольку собственность является неприкосновенным и священным правом, никто не может быть лишен ее, кроме случаев, когда общественная необходимость, определенная законом, явно требует этого, и то только при условии, что владелец предварительно получил справедливое возмещение.34