Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он был хорошим человеком, но вряд ли хорошим королем. Он не рассчитывал править, но ранняя смерть отца (1765) сделала его дофином, а запоздалая смерть деда Людовика XV (1774) сделала его в возрасте двадцати лет повелителем Франции. У него не было желания управлять людьми; он умел обращаться с инструментами и был отличным слесарем. Он предпочитал охоту правлению; он считал потерянным день, в который не подстрелил оленя; с 1774 по 1789 год он сбил 1274 оленя и убил 189 251 дичь; однако он всегда не желал отдавать приказ о смерти человека; и, возможно, он потерял свой трон из-за того, что 10 августа 1792 года приказал своим швейцарским гвардейцам не стрелять. Возвращаясь с охоты, он ел в меру своего постоянно увеличивающегося желудка. Он стал толстым, но сильным, с мягкой силой великана, который боится раздавить своими объятиями. Мария-Антуанетта хорошо оценила своего мужа: «Король не трус, в нем много пассивного мужества, но его одолевает неловкая застенчивость и недоверие к самому себе….. Он боится командовать….. До двадцати одного года он жил, как ребенок, и всегда не в своей тарелке, под взглядом Людовика XV. Это стеснение укрепило его робость».21

Его любовь к королеве стала частью его гибели. Она была красива и величественна, она украшала его двор своим очарованием и весельем, и она простила его промедление с заключением их брака. Из-за стянутости крайней плоти соитие было для него невыносимо болезненным; он пытался снова и снова, в течение семи лет, избегая простой операции, которая решила бы его проблему; затем, в 1777 году, брат королевы Иосиф II Австрийский убедил его подчиниться ножу, и вскоре все было хорошо. Возможно, именно чувство вины за то, что он так часто возбуждал и затем подводил свою супругу, сделало его слишком терпимым к ее игре в карты, ее экстравагантному гардеробу, ее частым поездкам в Париж на оперу, которая ему наскучила, ее платонической или сапфической дружбе с графом фон Ферсеном или принцессой де Ламбалль. Он забавлял своих придворных и позорил своих предков, будучи заметно преданным своей жене. Он дарил ей дорогие драгоценности, но она и Франция хотели ребенка. Когда дети появились, она оказалась хорошей матерью, терпела их недуги и умерила почти все свои недостатки, кроме гордости (она никогда не была меньше, чем частью королевской семьи) и постоянного вмешательства в государственные дела. Здесь у нее были некоторые оправдания, поскольку Людовик редко мог выбрать или придерживаться какого-то курса и часто ждал, пока королева примет решение; некоторые придворные хотели бы, чтобы он обладал ее быстрым умом и готовностью командовать.

Король делал все возможное, чтобы справиться с кризисом, который на него обрушили погода, голод, хлебные бунты, восстание против налогов, требования дворянства и Парламента, расходы двора и администрации и растущий дефицит казны. В течение двух лет (1774–76) он позволял Тюрго применять теорию физиократов, согласно которой свобода предпринимательства и конкуренции, беспрепятственная диктатура рынка — спроса и предложения — над оплатой труда и ценами на товары оживит французскую экономику и принесет государству дополнительные доходы. Жители Парижа, привыкшие считать правительство единственной защитой от алчных манипуляторов рынком, выступили против мер Тюрго, устроили бунт и радовались его падению.

После нескольких месяцев колебаний и хаоса король назначил Жака Неккера, швейцарского финансиста-протестанта, проживавшего в Париже, директором казначейства (1777–81). Под этим чуждым и еретическим руководством Людовик предпринял смелую программу мелких реформ. Он разрешил создавать выборные местные и провинциальные ассамблеи, которые должны были служить голосом своих избирателей и устранять разрыв между народом и правительством. Он шокировал дворян, осудив кортесы и заявив в публичном выступлении (1780): «Налоги беднейшей части наших подданных [увеличились] пропорционально, гораздо больше, чем у всех остальных»; и он выразил «надежду, что богатые люди не будут считать себя обиженными, когда им придется нести расходы, которые они давно должны были разделить с другими».22 Он освободил последних крепостных на своих землях, но воспротивился настоятельным просьбам Неккера потребовать аналогичных мер от дворянства и духовенства. Он учредил ломбарды, чтобы ссужать деньги беднякам под три процента. Он запретил применять пытки при допросе свидетелей и преступников. Он предложил упразднить темницы в Венсене и снести Бастилию в качестве пунктов программы тюремной реформы. Несмотря на свою набожность и ортодоксальность, он допускал значительную степень религиозной свободы для протестантов и евреев. Он отказался наказывать свободомыслие и позволил безжалостным парижским памфлетистам высмеивать его как рогоносца, его жену — как блудницу, а его детей — как бастардов. Он запретил своему правительству шпионить за частной перепиской граждан.

При восторженной поддержке Бомарше и философов и вопреки возражениям Неккера (который предсказывал, что такое предприятие довершит банкротство Франции) Луи направил материальную и финансовую помощь в размере 240 000 000 американским колониям в их борьбе за независимость; именно французский флот и батальоны Лафайета и Рошамбо помогли Вашингтону взять Корнуоллиса в Йорктауне, вынудить его капитулировать и тем самым положить конец войне. Но демократические идеи пронеслись через Атлантику во Францию, казначейство погрязло в новых долгах, Неккер был уволен (1781), а буржуазные держатели облигаций потребовали финансового контроля над правительством.

Тем временем Парижский парламент выдвинул свои притязания на контроль над монархией с помощью права вето на указы короля, а Луи-Филипп-Жозеф, герцог Орлеанский — его кузен по прямой линии от младшего брата Людовика XIV — почти открыто замышлял захватить трон. Через Шодерлоса де Лакло и других агентов он разбрасывал деньги и обещания среди политиков, памфлетистов, ораторов и проституток. Он открыл для своих последователей помещения, двор и сады своего Пале-Рояля; кафе, винные магазины, книжные лавки и игорные клубы возникали, чтобы удовлетворить толпу, которая собиралась там днем и ночью; новости из Версаля быстро доставлялись туда специальными курьерами; памфлеты рождались там каждый час; речи звучали с платформ, столов и стульев; строились заговоры с целью свержения короля.

Доведенный до отчаяния, Людовик отозвал Неккера в министерство финансов (1788). По настоянию Неккера, в качестве последнего и опасного средства, которое могло бы спасти или свергнуть его трон, 8 августа 1788 года он издал призыв к общинам Франции избрать и отправить в Версаль своих ведущих дворян, священнослужителей и простолюдинов, чтобы сформировать (как это было в последний раз в 1614 году) Генеральные штаты или Эстатэ, которые давали бы ему советы и оказывали поддержку в решении проблем королевства.

В этом историческом обращении к стране правительства, которое на протяжении почти двух веков считало простолюдинов лишь поставщиками продовольствия, налогоплательщиками и периодической данью Марсу, было несколько примечательных особенностей. Во-первых, король, опять же по настоянию Неккера и вопреки протестам знати, объявил, что Третье сословие должно иметь столько же депутатов и голосов на предстоящей ассамблее, сколько и два других сословия вместе взятые. Во-вторых, выборы должны были проводиться на основе всеобщего избирательного права для взрослого населения — любой мужчина в возрасте двадцати семи лет и старше, заплативший в прошлом году любой государственный налог, каким бы незначительным он ни был, имел право голосовать в местных ассамблеях, которые выбирали депутатов, представляющих регион в Париже. В-третьих, король добавил к своему призыву просьбу ко всем избирательным собраниям представлять ему cahiers, или отчеты, в которых указывались бы проблемы и нужды каждого класса в каждом округе, а также рекомендации по исправлению ситуации и проведению реформ. Никогда прежде, на памяти французов, ни один из их королей не обращался за советом к своему народу.

Из 615 кайеров, доставленных делегатами к королю, сохранилось 545. Почти все они выражают ему свою лояльность и даже симпатию как человеку явно доброй воли; но почти все предлагают ему разделить свои проблемы и полномочия с выборной ассамблеей, которая вместе с ним составит конституционную монархию. Ни один не упомянул о божественном праве королей. Все требовали суда присяжных, конфиденциальности почты, умеренных налогов и реформы законодательства. В дворянских кассах говорилось, что в предстоящих Генеральных штатах каждый из орденов должен заседать и голосовать отдельно, и ни одна мера не должна становиться законом, если она не одобрена всеми тремя сословиями. Каиры духовенства призывали покончить с религиозной терпимостью и обеспечить полный и исключительный контроль над образованием со стороны церкви. В каьерах третьего сословия отражались, с разной степенью акцентированности, требования крестьян о снижении налогов, отмене крепостного права и феодальных повинностей, введении всеобщего бесплатного образования, защите ферм от посягательств охотников и зверей сеньоров; и надежды среднего класса на карьеру, открытую для талантов независимо от происхождения, на прекращение транспортных пошлин, на распространение налогов на дворянство и духовенство; некоторые предлагали, чтобы король ликвидировал бюджетный дефицит путем конфискации и продажи церковной собственности. Первые этапы Революции уже были намечены в этих журналах.

В этом скромном обращении короля к своим гражданам было заметно отклонение от беспристрастности. Если за пределами Парижа правом голоса обладал любой человек, заплативший налог, то в Париже голосовать могли только те, кто заплатил налог в размере шести ливров и более. Возможно, король и его советники не решались оставить 500 000 санкюлотов выбор людей, которые должны были представлять в Генеральных штатах лучший интеллект столицы; демократическая проблема качества против количества, получения мозгов путем подсчета носов, возникла здесь накануне Революции, которая в 1793 году должна была провозгласить демократию. Таким образом, санкюлоты остались в стороне от законной драмы, и им дали понять, что только силой своего количества они могут выразить свою малую часть общей воли. Их услышат, за них отомстят. В 1789 году они возьмут Бастилию, в 1792-м свергнут короля, в 1793-м станут правительством Франции.

ГЛАВА II. Национальное собрание 4 мая 1789 года — 30 сентября 1791 года

I. ГЕНЕРАЛЬНЫЕ ШТАТЫ

4 мая 621 депутат Третьего сословия, одетый в буржуазную черную одежду, за ними 285 дворян в шляпах с плюмажем и в одежде из кружев и золота, затем 308 представителей духовенства — их прелаты отличались бархатными мантиями, потом министры короля и его семья, затем Людовик XVI и Мария Антуанетта, все в сопровождении войск, воодушевленные знаменами и оркестрами, промаршировали к назначенному месту встречи — Залу мелких развлечений (Hôtel des Menus Plaisirs), расположенному на небольшом расстоянии от королевского дворца в Версале. Гордая и счастливая толпа шла за процессией; некоторые плакали от радости и надежды,1 видя в этом кажущемся союзе соперничающих орденов обещание согласия и справедливости под властью благосклонного короля.

Людовик обратился к объединенным делегатам с признанием близкого банкротства, которое он объяснил «дорогостоящей, но почетной войной»; он попросил их разработать и утвердить новые средства для увеличения доходов. После этого Неккер в течение трех часов вел статистику, которая сделала скучной даже революцию. На следующий день единство исчезло; духовенство собралось в соседнем малом зале, дворяне — в другом; каждый орден, по их мнению, должен обсуждать и голосовать отдельно, как на последнем Генеральном штате 175 лет назад; и ни одно предложение не должно становиться законом, не получив согласия каждого ордена и короля. Позволить отдельным голосам собравшихся депутатов решать вопросы означало бы отдать все на откуп Третьему сословию; уже было очевидно, что многие представители бедного духовенства встанут на сторону простолюдинов, а некоторые дворяне — Лафайет, Филипп д'Орлеан и герцог де Ларошфуко-Лианкур — проявляли опасно либеральные настроения.

Началась долгая война нервов. Третье сословие могло подождать, поскольку новые налоги требовали их одобрения, чтобы получить общественное признание, а король с нетерпением ждал этих налогов. Молодость, энергичность, красноречие и решительность были на стороне простолюдинов. Оноре-Габриэль-Виктор Рикети, граф де Мирабо, принес им свой опыт и мужество, силу своего ума и голоса; Пьер-Самюэль дю Пон де Немур предложил свои знания экономики физиократов; Жан-Жозеф Мунье и Антуан Барнав принесли им юридические знания и стратегию; Жан Байи, уже известный как астроном, охладил своим спокойным суждением их возбужденные дискуссии; а Максимилиан де Робеспьер говорил с упорной страстью человека, который не замолчит, пока не добьется своего.

Робеспьеру, родившемуся в Аррасе в 1758 году, оставалось прожить всего пять лет, но большую часть из них он будет находиться вблизи или в центре событий. Его мать умерла, когда ему было семь лет; отец исчез в Германии; четверо сирот воспитывались родственниками. Искренний и прилежный ученик, Максимильен получил стипендию в парижском Коллеж Луи-ле-Гран, защитил диплом юриста, практиковал в Аррасе и приобрел такую репутацию за свои выступления в поддержку реформ, что был в числе тех, кого послали от провинции Артуа в Генеральные штаты.

У него не было никаких достоинств внешности, которые могли бы подкрепить его ораторское искусство. Его рост составлял всего пять футов три дюйма — единственная уступка краткости. Его лицо было широким и плоским, изрытым оспой; его глаза, слабые и очкастые, были зеленовато-голубыми, что дало Карлайлу повод называть его «морским зеленым Робеспьером». Он выступал за демократию и защищал избирательное право для взрослых мужчин, несмотря на предупреждения о том, что это может привести к тому, что наименьший общий знаменатель станет правилом и нормой для всех. Он жил просто, как пролетарий, но не подражал брючным санкюлотам; он аккуратно одевался в темно-синий фрак, бриджи до колен и шелковые чулки; он редко выходил из дома, не одевшись и не припудрив волосы. Он жил у столяра Мориса Дюплея на улице Сент-Оноре; обедал за семейным столом и довольствовался восемнадцатью франками в день, которые ему платил его заместитель. С этого пятачка земли ему вскоре предстояло переместить большую часть Парижа, а затем и всю Францию. Он слишком часто говорил о добродетели, но сам ее практиковал; суровый и упрямый на людях, в личных отношениях «он был великодушен, сострадателен и всегда готов служить»; так говорил Филиппо Буонарротти, который хорошо его знал.2 Он казался совершенно невосприимчивым к женским чарам; он тратил свою привязанность на младшего брата Огюстена и Сен-Жюста; но никто никогда не упрекал его сексуальную мораль. Никакие денежные подарки не могли его подкупить. Когда в Салоне 1791 года один художник выставил его портрет с надписью «Неподкупный», то3 никто, похоже, не стал оспаривать этот термин. Он считал добродетель в понимании Монтескье незаменимой основой успешной республики; без неподкупных избирателей и чиновников демократия была бы фикцией. Вместе с Руссо он считал, что все люди от природы добры, что «общая воля» должна быть законом государства и что любой упорный противник общей воли может быть без колебаний приговорен к смерти. Он соглашался с Руссо в том, что религиозная вера в той или иной форме необходима для душевного спокойствия, социального порядка, безопасности и выживания государства.

Только ближе к концу жизни он, кажется, усомнился в полной идентичности своих суждений с народной волей. Его разум был слабее воли; большинство его идей были заимствованы из прочитанного или из крылатых слов, наполнявших революционный воздух; он умер слишком молодым, чтобы приобрести достаточный жизненный опыт или знание истории, чтобы проверить свои абстрактные или популярные концепции терпеливым восприятием или беспристрастной перспективой. Он сильно страдал от нашего общего недостатка — он не мог убрать свое эго с пути своих глаз. Страсть его высказываний убеждала его самого; он становился опасно самоуверенным и до смешного тщеславным. «Этот человек, — сказал Мирабо, — далеко пойдет; он верит всему, что говорит».4 Он пошел на гильотину.

За два с половиной года работы в Национальном собрании Робеспьер произнес около пятисот речей,5 обычно слишком длинных, чтобы быть убедительными, и слишком аргументированных, чтобы быть красноречивыми; но парижские массы, узнав их тон, полюбили его за них. Он выступал против расовой и религиозной дискриминации, предлагал эмансипацию негров,6 и до последних месяцев жизни стал трибуном и защитником народа. Он признавал институт частной собственности, но стремился к универсализации мелкой собственности как экономической основы крепкой демократии. Неравенство богатства он называл «необходимым и неизлечимым злом».7 корни которого лежат в естественном неравенстве человеческих способностей. В этот период он выступал за сохранение монархии, должным образом ограниченной; попытка свергнуть Людовика XVI, по его мнению, приведет к такому хаосу и кровопролитию, что в итоге возникнет диктатура, более тираническая, чем король.8

Почти все депутаты с нетерпением слушали молодого оратора, кроме Мирабо, который с уважением относился к тщательной подготовке и изложению аргументов Робеспьера. В другом месте9 Мы наблюдали, как Мирабо мучительно рос под руководством блестящего, но жестокого отца, жадно впитывал все доступные ему влияния жизни в путешествиях, приключениях и грехе; видел человеческие слабости, несправедливость, бедность и страдания в дюжине городов; был заключен королем в тюрьму по требованию отца, поносил своих врагов в злобных памфлетах и страстных воззваниях; и, наконец, в пышном и двойном триумфе, избранный в Генеральные штаты Третьим сословием Марселя и Экс-ан-Прованса и приехавший в Париж уже одним из самых известных, ярких и подозрительных людей в стране, где кризис вызывал гений, как редко бывало в истории. Весь грамотный Париж приветствовал его; головы появлялись у окон, чтобы посмотреть, как проезжает его карета; женщины были взволнованы слухами о его похождениях и были очарованы, а также отталкивали шрамами и искажениями его лица. Депутаты с трепетом слушали его ораторские речи, хотя с подозрением относились к его сословию, нравам, целям. Они слышали, что он живет не по средствам, пьет не по разуму и не прочь продать свое красноречие, чтобы сгладить долги; но они знали, что он ругает свой класс в защиту простолюдинов, восхищались его мужеством и сомневались, что когда-нибудь еще увидят такой вулкан энергии.

В те суматошные дни ораторского искусства и политических маневров было больше, чем мог вместить отель Menus Plaisirs, и они вылились в журналы, памфлеты, плакаты и клубы. Несколько делегатов из Бретани создали Бретонский клуб; вскоре в него вступили другие депутаты, а также другие мастера языка и пера; Сьез, Робеспьер и Мирабо сделали его доской для обсуждения и проверки своих идей и планов; здесь зародилась первая форма той мощной организации, которую позже назовут якобинцами. Ложи масонов тоже были активны, обычно на стороне конституционной монархии; но нет никаких доказательств тайного масонского заговора.10

Возможно, именно в Бретонском клубе Сьес и другие планировали стратегию, с помощью которой дворянство и духовенство можно было бы привлечь к совместным действиям с Третьим сословием. Сьез напомнил, что из 25 миллионов душ во Франции 24 миллиона составляют простонародье; почему же оно должно колебаться, выступая от имени Франции? 16 июня он предложил депутатам в Menus Plaisirs послать окончательное приглашение другим орденам присоединиться к ним, а в случае отказа делегаты Третьего сословия должны объявить себя представителями французской нации и приступить к законотворчеству. Мирабо возразил, что Генеральные штаты были созваны королем, по закону подчиняются ему и могут быть уволены по его воле; впервые его перекричали. После ночи споров и физической борьбы вопрос был поставлен на голосование: «Должно ли это собрание объявить себя Национальным собранием?». Подсчет дал 490 голосов «за» и 90 «против». Делегаты заявили о своей приверженности конституционному правительству. Политически революция началась 17 июня 1789 года.

Два дня спустя духовенство, собравшееся отдельно, проголосовало 149 голосами против 137 за объединение с Третьим сословием; низшее духовенство бросало свой жребий вместе с простонародьем, которое оно знало и которому служило. Потрясенная этим дезертирством, иерархия присоединилась к дворянству и обратилась к королю с призывом предотвратить объединение орденов, если потребуется, отстранив эстетов. Людовик ответил на это вечером 19 июня, приказав немедленно закрыть Обитель удовольствий, чтобы обеспечить подготовку к заседанию трех орденов на «королевской сессии», которая должна была состояться 22 июня. Когда депутаты Третьего сословия явились двадцатого числа, они обнаружили, что двери заперты. Полагая, что король намерен их уволить, они собрались на близлежащем теннисном корте (Salle du Jeu de Paume); Мунье предложил собравшимся там 577 депутатам подписать клятву «никогда не расходиться и собираться, где потребуют обстоятельства, до тех пор, пока конституция не будет прочно установлена». Все делегаты, кроме одного, принесли эту клятву, что стало исторической сценой, которую Жак-Луи Давид вскоре изобразит на одной из главных картин той эпохи. С этого времени Национальное собрание стало также Учредительным собранием.

Отложенная на день, королевская сессия открылась 23 июня. Перед собравшимися помощник короля зачитал в его присутствии заявление, в котором отражалась его убежденность в том, что без защиты дворянства и церкви он окажется в состоянии политического бессилия. Он отверг как незаконные притязания Третьего сословия на роль нации. Он согласился покончить с кортежем, казенными письмами, пошлинами на внутренние перевозки и всеми пережитками крепостного права во Франции; но он наложил бы вето на любое предложение, которое ущемляло бы «древние и конституционные права… собственности или почетные привилегии первых двух сословий». Он обещал равенство в налогообложении, если высшие ордена дадут на это согласие. Вопросы, касающиеся религии или церкви, должны получить одобрение духовенства. И в завершение он вновь утвердил абсолютную монархию:

Если по роковой случайности, которую я не могу предвидеть, вы оставите меня в этом великом предприятии, я один буду заботиться о благополучии своего народа. Я один должен считать себя их истинным представителем….. Учтите, господа, что ни один из ваших проектов не может иметь силу закона без моего особого одобрения….. Я приказываю вам, господа, немедленно разойтись и явиться завтра утром каждый в комнату, отведенную для его распоряжения.11

Король, большинство дворян и меньшинство духовенства покинули зал. Маркиз де Брезе, гроссмейстер, объявил волю короля о том, что зал должен быть очищен. Байи, председатель Собрания, ответил, что собравшийся народ не может принять такой приказ, и Мирабо бросил Брезе: «Иди и скажи тем, кто тебя послал, что мы находимся здесь по воле народа и покинем свои места только в том случае, если нас принудят вооруженной силой».12 Это было не совсем верно, поскольку они пришли по приглашению короля, но делегаты выразили свое отношение к делу, воскликнув: «Такова воля Собрания». Когда войска Версальского гарнизона попытались войти в зал, группа либеральных дворян, включая Лафайета, преградила им вход, обнажив шпаги. Король на вопрос, что делать, устало ответил: «Пусть остаются».

25 июня герцог д'Орлеан во главе сорока семи дворян присоединился к Ассамблее; они были встречены восторженным ликованием, которое с энтузиазмом отозвалось в Пале-Рояле и вокруг него. Солдаты Французского гарнизона братались там с революционной толпой. В тот же день в столице произошла своя мирная революция: 407 человек, выбранных парижскими секциями для отбора депутатов от Парижа, собрались в гостинице де Виль и назначили новый муниципальный совет; королевский совет, лишенный военной поддержки, мирно отрекся от престола. 27 июня король, уступая Неккеру и обстоятельствам, велел высшему сословию объединиться с торжествующей Ассамблеей. Дворяне пошли, но отказались принимать участие в голосовании, и вскоре многие из них удалились в свои поместья.

1 июля Людовик призвал на помощь десять полков, в основном немецких или швейцарских. К 10 июля шесть тысяч солдат под командованием Марешаля де Брольи заняли Версаль, а десять тысяч под командованием барона де Бешенваля заняли позиции вокруг Парижа. В обстановке суматохи и террора Ассамблея приступила к рассмотрению представленного 9 июля доклада о новой конституции. Мирабо умолял депутатов сохранить короля в качестве оплота против социальных беспорядков и правления толпы. Он изобразил Людовика XVI человеком с добрым сердцем и великодушными намерениями, которого иногда сбивают с толку недальновидные советники; и пророчески спросил:

Изучали ли эти люди на примере истории какого-либо народа, как начинаются революции и как они осуществляются? Наблюдали ли они, как в результате роковой цепи обстоятельств самые мудрые люди выходят далеко за пределы умеренности и какими ужасными импульсами разъяренный народ впадает в крайности при одной мысли о том, что он должен был бы содрогнуться?13

Делегаты последовали его совету, так как тоже почувствовали толчки, исходящие от парижских тротуаров. Но вместо того чтобы ответить на взвешенную лояльность существенными уступками Третьему сословию, Людовик возмутил и радикалов, и либералов, во второй раз уволив Неккера (11 июля), заменив его бескомпромиссным другом королевы бароном де Бретей и (12 июля) назначив военным министром воина де Брольи. Все было кончено.