Дневник плавания с Берингом к берегам Америки. 1741-1742: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Постоянное появление камчатского морского бобра, или скорее морской выдры[47], служило еще более серьезным доказательством, так как это животное питается исключительно ракообразными и моллюсками. Поскольку строение его сердца не позволяет ему находиться под водой более двух минут без дыхания, оно должно постоянно оставаться вблизи берега, так как не может искать пищу уже на глубине от 60 до 100 саженей[48], да и не нашло бы ее там, если бы и могло. Следовательно, мы могли быть уверены, что идем вдоль берега, и я всегда считал это сильнейшим подтверждением того, что Америка находится напротив Камчатки к востоку между 51-м и 56-м градусами. На этой широте вышеупомянутых животных наблюдают лишь вдоль Камчатки в носящем уместное название Бобровом море[49], но не далеко к югу или далеко к северу. Нет очевидного объяснения тому, что они не наблюдаются также под 57-м или 58-м градусом вокруг Олютора или под 48-м или 49-м градусом на дальних Курильских островах, поскольку их находили почти на 60-м градусе у мыса Св. Ильи в Америке и даже на 10-м или меньших градусах в Бразилии, где Маркграф описывает их под названием „Ilya”.[50] Есть, однако, одно объяснение: это не азиатское, а истинно американское животное, и лишь пришелец и чужак на Камчатке[51]. Из-за огромного расстояния выше 56-го градуса на севере, а также из-за своей природы и отсутствия пищи ниже 56-го градуса на юге оно не может пересекать океан в этих местах, а только в так называемом Бобровом море, где ему приходится преодолевать не более двадцати миль по прямой[52] от побережья до побережья, каковые оно может проделать за 36 часов, не умерев по пути от голода.

Более того, в разное время мы видели целые стаи чаек, сидевших на воде. Эти птицы постоянно находятся вблизи берега, особенно в июне, когда рыба движется из моря к суше и вверх по рекам, обеспечивая птицам обильное пропитание. Кроме того, мы все время видели, как они летят на север или северо-запад, пока не скроются из виду, и, проплыв несколько часов на север, легко было понять, есть ли у них причина лететь именно в этом направлении, тем более что постоянный туман не позволял нашим глазам наблюдать далее, чем на несколько миль, — при том, что ветра на нашем пути были столь благоприятны, что для осуществления наших великих планов лучших мы не могли бы желать.

Я умалчиваю о нескольких обстоятельствах. Хотя другие мореплаватели в подобных путешествиях (что явствует из их дневников) стремятся обращать внимание на все подробности и извлекать из них пользу, здесь же самые явные и простые признаки и явные резоны игнорировались и отвергались. При таких условиях мы достигли земли через шесть недель после отплытия из Авачи, хотя легко могли бы достичь ее за три-четыре дня, идя северо-восточным курсом, и за двадцать дней, идя курсом, о котором договорились, если бы офицеры соблаговолили воспользоваться вышеупомянутыми правильными приметами и признаками земли. Действительно, в четверг, 16 июля, мы впервые увидели землю, а было решено, что если мы не увидим ее к 20 июля, то начнем обратное плавание в Авачу, поскольку запасы воды были нами уже использованы более чем наполовину.

На самом деле мы увидели землю 15 июля, но, поскольку об этом объявил я, а она не была еще столь четко видна, чтобы определить ее очертания, от этого отмахнулись, как от моей обычной причуды. Но на следующий день при чрезвычайно ясной погоде мы увидели ее точно там же. Земля в этом месте была высокой. Мы увидели горный хребет, простирающийся в глубь суши, при этом столь возвышенный, что с моря он был ясно виден за 16 немецких миль. Я не помню, чтобы мне доводилось видеть более высокий хребет во всей Сибири или на Камчатке[53]. Береговая линия здесь повсюду весьма изрезана, поэтому вблизи Большой земли было множество островов, а вдоль берега — бесчисленные бухты и гавани.

Обещавшись раз и навсегда придерживаться во всем истины и беспристрастия, не могу не упомянуть одно обстоятельство, которое не должно быть скрыто от высшего начальства, но может быть представлено иначе, чем имело место на самом деле.

Легко вообразить, как рады мы были наконец увидеть землю. Все спешили поздравить капитана-командора, коему более всех принадлежала честь открытия. Однако он не только отнесся к этому хладнокровно и без особенного удовольствия, но в самый разгар нашей радости стал даже пожимать плечами, глядя на Землю.

Если бы капитан-командор остался жив и захотел бы позднее предпринять что-либо против своих офицеров по неудовольствию их поведением, то нашлись бы некоторые, готовые толковать его безразличие как признак дурного к ним отношения. И все же капитан-командор лучше прозревал будущее, чем другие офицеры, и, оказавшись в каюте с Плениснером и со мной, сказал: „Сейчас мы воображаем, что все открыли, и многие полны ожиданий, строят воздушные замки! Но они не задумываются, где мы достигли земли, как далеки мы от дома и что еще может приключиться. Кто знает, не задуют ли пассаты и не помешают ли нашему возвращению? Мы не знаем этой земли. У нас недостаточно провианта, чтобы продержаться здесь зиму”.

Теперь, когда мы были вблизи суши, нисколько не удивительно было наблюдать борения страстей, самонадеянные слова о себе, будущих наградах, речи, полные страсти. Некоторые хотели немедленно идти к земле и искать какую-либо гавань; другие возражали, считая, что это очень опасно. Каждый действовал в одиночку, не делая никаких представлений капитану-командору. Комиссии и советы, которые на берегу проводились из-за любого пустяка, теперь вовсе не созывались[54], хотя надлежало рассмотреть дело величайшей важности — итог десяти лет Камчатской экспедиции, и единственное, до чего мы договорились, — что мы все заперты на одном судне!

ГЛАВА 2

МЫС СВ. ИЛЬИ

Поскольку в те дни, после 16 июля, было куда больше достойных упоминания событий, чем за предыдущие шесть недель, то я продолжаю рассказывать уже о событиях каждого дня.

17 июля из-за слабого ветра мы медленно приближались к земле. В субботу, 18 июля, к вечеру мы приблизились достаточно для того, чтобы увидеть прекрасные леса рядом с морем, а также огромные равнины у подножия горного хребта в глубине суши. Сам берег был плоский, ровный и, насколько мы могли наблюдать, песчаный. Однако мы оставили землю справа и поплыли к северо-западу, чтобы обогнуть высокий остров, имеющий один горный хребет[55] и покрытый только хвойными лесами. Однако из-за противного ветра нам приходилось плыть при постоянных оверштагах, что заняло всю следующую ночь. В воскресенье, 19 июля, мы были на расстоянии двух миль напротив северо-западной оконечности острова.

В это утро снова возникли небольшие разногласия. В субботу вечером мы заметили пролив между островом и материком, и, увидев его, я подумал, что довольно большая река[56] втекает в пролив с суши, поскольку ее потоки были заметны на расстоянии двух миль от берега и ясно была видна разница в воде. Это было заметно также по предметам, выносимым течением, и слабой солености воды на вкус. Поэтому мы могли бы попытаться войти в пролив, где стали бы на якорь в такой же, если не в большей безопасности, чем там, где высшим чинам соблаговолилось стать на якорь в понедельник, 20 июля. Устье реки, вероятно, было бы достаточно широким и глубоким, чтобы стать гаванью для нашего судна с его девятифутовой осадкой.

Но ответ был: „Вы там уже были и убедились?”, хотя в неопределенной ситуации правильнее поступать, руководствуясь самыми малыми резонами, чем случайно, без всяких оснований[57].

Мы провели воскресенье, меняя галсы, чтобы приблизиться к острову и войти в большую бухту, заметную издалека[58], и в то же время подойти ближе к земле. В понедельник, 20 июля, эта цель не была достигнута из-за чистого страха, и мы встали на якорь всего лишь между двумя островами[59]. Дальний назвали мысом Св. Ильи, так как мы подошли к нему в день Св. Ильи, потому что они хотели нанести на карту именно мыс, хотя должны были знать, что остров не может быть назван мысом, потому что мыс является выступающей в море в определенном направлении от земли к определенному месту частью материка. Поэтому-то его называют по-немецки Vorgebürge, а по- русски „нос”; то есть этот „мыс” был бы отрубленной головой или отрезанным носом[60].

Хотя разумное поведение и важность предприятия требовали бы единого решения, что делать и как наилучшим образом использовать время и возможности, что и каким образом исследовать на берегу, и, кроме того, если бы, с учетом времени, провианта и расстояния, мы продолжали идти вдоль побережья и, если бы было слишком поздно возвращаться, нам пришлось бы провести там зиму, — все эти вопросы не были сочтены достойными созыва совета; все молчали и делали то, что каждому нравилось. Все были единодушны лишь в одном: нам следует набрать пресной воды. Поэтому я заметил: „Мы пришли сюда лишь для того, чтобы увезти американскую воду в Азию”.

Кроме того, договорились использовать для доставки воды малый ялбот, а лангбот предоставить мастеру Хитрову вместе с достаточными командой и снаряжением для обследования земли — назначения, к которому он проявил величайшую склонность. Когда я попросил одновременно послать и меня, потому что мастер Хитров не знает всего (сам Хитров, зная свои сильные стороны, также просил о моем участии), на нашу просьбу последовал отказ, и сначала была сделана попытка запугать меня ужасными рассказами об убийствах.

Но я ответил, что никогда не вел себя как женщина, и не вижу причин, по которым мне нельзя разрешить сойти на берег. Попасть туда — означало, в конечном счете, следовать своей основной задаче, профессии и долгу. До сих пор я преданно служил Ее Величеству в соответствии со своими способностями и стремился сохранить за собой честь такой службы еще на много лет. Я заявил, что если по причинам, противоречащим цели экспедиции, я не смогу высадиться, то сообщу о таком поведении в выражениях, которых оно заслуживает[61].

Тогда меня назвали диким человеком, которого не удержать от работы, даже угостив шоколадом, который как раз в это время готовили.

Когда я понял, что против своей воли буду принужден к непростительному пренебрежению долгом, я оставил все уважение и обратился с особой мольбой[62], которая немедленно смягчила капитана-командора, и он позволил мне отправиться с доставщиками воды, не оказав мне, однако, никакой помощи и не дав ни одного человека, кроме казака Фомы Лепехина, которого я привез с собой.

При отплытии моем с судна капитан-командор попытался проверить, пойму ли я шутку, приказав сыграть на трубах мне во след. Не поблагодарив его, я воспринял свою задачу так, как было положено. Но я сам никогда не дудел в трубу и не ценю звуки труб в мою честь.

Однако теперь я уже очень ясно понимал, почему меня убедили отправиться в плавание, а именно лишь для того, чтобы выполнить те требования инструкций, которые никто другой выполнить не мог, то есть чтобы минералы изучали знающие люди, которых восемь лет забывали запросить из Екатеринбурга. Пробирного мастера Гардеболя, бывшего в Охотске, нельзя было взять с собой, поскольку его послали в Якутск сопровождать Шпанберга[63]. То есть я должен был придать, но только для видимости, более высокий престиж этому предприятию, а также стать корабельным лекарем и личным лекарем капитана-командора, потому что оказалось, что они располагают только подлекарем[64].

В этот день половина экипажа оставалась на борту на вахте и занималась выгрузкой пустых бочонков для воды и погрузкой полных. Меня отправили вместе с бочонками проверить качество воды, в то время как офицеры остались на борту наблюдать за ветром.

Оказавшись на берегу[65] под защитой единственного помощника, я сразу понял, что время слишком дорого, и постарался наилучшим образом использовать ситуацию, со всей возможной поспешностью направившись в глубь земли, чтобы проникнуть как можно дальше и найти людей и их селения[66].

Я прошел вдоль берега не более версты, когда в одном месте обнаружил следующие признаки людей. Под деревом я нашел как бы корыто, выдолбленное из куска ствола дерева, в нем несколькими часами ранее дикари, не имеющие котлов и блюд, готовили пищу по везде описанному камчадальскому способу, с помощью разогретых камней. Там, где они сидели, валялись разбросанные кости, некоторые с остатками мяса, которые выглядели так, словно их жарили на огне. По характеру костей я понял, что они принадлежат не каким-то морским, а сухопутным животным, и мне показалось, что, судя по их форме и размерам, они скорее всего являются костями северного оленя, хотя здесь я такого животного больше не встретил. Возможно, оно было доставлено сюда с материка. Кроме костей там были остатки „юколы”, или сушеной рыбы, которую на Камчатке употребляют за всеми трапезами вместо нашего хлеба. Рядом с оставленной рыбой лежало большое количество крупных мидий Якоба[67] восьми дюймов в диаметре, а также синие мидии, или musculi[68], которые встречаются на Камчатке и, несомненно, поедаются здесь сырыми, как принято и там. В различных раковинах я нашел лежавшую, как в чашах, „сладкую траву”, которая была предварительно залита водой, чтобы извлечь из нее сладость, что показалось мне весьма примечательным и привело к следующим умозаключениям.

Эту редкую траву, которую, как до сих пор считалось, употребляли исключительно камчадалы, русские называют „сладкая трава”, а камчадалы — „каттик”, на самом же деле она относится к виду Sphondylium[69]. Камчадальский способ ее приготовления путем очистки с помощью раковин моллюсков, а также способ употребления в пищу полностью соответствуют американским обычаям. С другой стороны, этот обычай не знаком соседним тунгусам и оленным корякам, живущим на Камчатке. Открытие и употребление этой травы не было вызвано необходимостью; добывают же они огонь, не имея стали. Все это является почти окончательным подтверждением того, что данное изобретение происходит с Камчатки, откуда следует, что оба народа прежде сообщались друг с другом или что это, возможно, тот же народ, что и камчадалы, и происходит от них[70].

Учитывая, что здесь их разделяет расстояние в 500 миль, можно предположить, что Америка на севере простирается дальше к западу и напротив Камчатки подходит к ней гораздо ближе, чем многие полагали без всяких на то оснований. В противном случае трудно было бы себе представить возможность сообщения, поскольку сейчас ни один из народов не имеет судов необходимой мореходности и нет признаков, что такие суда на Камчатке ранее существовали. Как бы там ни было, большинство американских предметов и изобретений идентичны камчатским либо азиатским или мало от них отличаются.

Рядом с деревом неподалеку от кострища, где сохранились свежие уголья, я нашел также деревянное огниво. Не зная стали, народы как на Камчатке, так и по всей Америке обычно добывают огонь трением. Но трут, приготовляемый на Камчатке, отличается от американского, здесь это один из видов морских водорослей, fontinalis[71], выбеленных солнцем. Я прихватил с собой образчик.

Поваленные деревья, лежавшие там и тут, были так изрублены ударами тупого орудия, что можно догадаться, что их срубили каменными или костяными топорами, в точности как на Камчатке и как это делали древние германцы до изобретения железа; теперь, когда эти топоры там давно вышли из употребления, их называют громовыми булавами[72].

[47] Калан (Enhydra lutris).

[48] Современные исследования показывают, что калан обычно добывает пищу на глубинах около 5 — 6 м и лишь в особых случаях может погружаться на глубину до 50 м; без пополнения запаса воздуха он может обходиться до 8 минут (Дежкин В. В., Мараков С. В. Каланы возвращаются на берег. М., 1973, с. 86 — 87).

[49] Старинное название прилегающей к Камчатке акватории между мысом Шипунским и мысом Кроноцким.

[50] См. прим. 230.

[51] Стеллер ошибается, см. прим. 229.

[52] Расстояние от Камчатки до Командорских островов составляет 90 морских, или 22 немецкие мили; от Командорских островов до ближайшего острова Алеутской гряды — о. Атту — 190 морских, или 47 немецких, миль.

[53] Горный хребет Св. Ильи с вершиной 5520 м — одной из высочайших гор Северной Америки. В судовом журнале, веденном X. Юшиным, в записи от 17 июля значится: „С полудни в половине первого часа увидели землю, на которой высокие хребты и над ними высокая сопка NtW, и оны хребты и сопка покрыты снегами”. Несколько позже были замечены два характерных мыса на побережье, названные Св. Афиногена и Св. Марины, современный мыс Саклинг (РЭ, I, с. 234). В рапорте Стеллера Сенату от 16 ноября 1742 г. это событие датировано 18 июля (РЭ, I, с. 271).

[54] На самом деле советы регулярно собирались, как, например, 25 июня, 29 июня, 1 июля, 14 июля (ЭБ, с. 345, 346). Даже если на них не приглашали Стеллера, он не мог о них не знать.

[55] Остров Каяк. Впервые отождествил пункт, отмеченный в судовых журналах „Св. Петра”, с этим островом Г. А. Сарычев, который был в этих местах летом 1790 г. Южный конец острова представляет собой обрывистый скалистый гребень, возвышающийся над морем на 507 м.

[56] Современная река Беринга (Bering River).

[57] В 1920-х гг. глубина пролива не превышала 4 футов, что, при осадке „Св. Петра” в 9 футов, делало вход в пролив невозможным. Впрочем, в 1741 г. пролив мог быть значительно глубже, поскольку за истекшее время он оказался занесенным отложениями реки Беринга (Стейн., с. 283). Если бы пакетбот все-таки удалось ввести в пролив, то есть предложение Стеллера было бы принято, то экспедиция могла трагически закончиться уже в июле 1741 г., поскольку, по сведениям Фроста (с. 191), здесь наблюдается очень сильное течение со скоростью трех узлов, а гряда каменных рифов, расположенная поперек пролива, делает судоходство очень опасным даже для современных маломерных судов.

[58] Современная бухта Контроллер, расположенная севернее пролива между островами Каяк и Уингем.

[59] „Св. Петр” вcтaл на якорь в 6 часов утра на расстоянии ¼ немецкой мили (1,85 км) от о. Каяк (РЭ, I, с. 236).

[60] Игра слов. Немецкое слово Vorgebürge является буквальным переводом латинского Promontorium — выступ, мыс (от лат. promineo — выдаваться вперед, выступать, простираться); русский синоним „нос” в морской практике часто заменялся словом „кап” (ср. англ. cape — мыс.), от лат. caput — голова. Остров Каяк, действительно, вначале был принят моряками за мыс Американского материка (РЭ, I, с. 235), но ошибочность этого мнения очень скоро стала очевидной: „... в правую сторону видно якобы пролив, и оной, названной кап Илия, полагаю быть остров, понеже и с южную сторону видели за него також проливом” (РТЭ, I, с. 237).

[61] Жалобы Стеллера на препятствия, чинимые ему Берингом, изложены в его рапорте Сенату от 16 ноября 1742 г. (РЭ, I, с. 270).

[62] Стеллер имеет в виду свои „жестокие слова ему, капитану-командору... что я Высокоправительствующему сенату на него, капитана-командора... буду протестовать, чему он был достоин” (РЭ, I, с. 271).

[63] Определением Сената от 12 сентября 1732 г. надлежало включить в состав экспедиции Беринга для описания металлов и минералов пробирного мастера Гардеболя „да двух или трех человек послать с Екатеринбургских заводов” (РТЭ, с. 116). Симон Гардеболь в это время уже находился на Камчатке, куда был отправлен с экспедицией Шестакова-Павлуцкого в 1727 г. (РЭ, I, с. 153). В 1738 — 1739 гг. Гардеболь находился в команде Шпанберга и плавал с ним к Японии. Как выяснилось незадолго до отплытия Беринга, несмотря на имеющуюся договоренность с Сибирским Обербергамтом, „знающаго в сыскании металлов и минералов к нему, Берингу, от нерчинского бергамта и ниоткуда не прислано; тако ж и Гардебола здесь не обретается, понеже он, Гардебол, в феврале месяце минувшаго 740 году послан из Охоцка в Якуцк для отсылки оттуда в Иркуцкую правинциальную канцелярию в свидетелство по важному делу” (ЭБ, с. 142). В 1741 — 1742 гг. Гардеболь снова вел исследования на Камчатке и Курильских островах (РЭ, I, с. 228, 250, 258).

[64] Стеллер напрасно осуждает Беринга, который, судя по всему, задолго до плавания нуждался в квалифицированном медицинском наблюдении. Как установил Е. К. Кушнарев (В поисках пролива. Л., 1976, с. 65, 156), еще в период Первой Камчатской экспедиции экспедиционный лекарь Вилим Буцковский, как правило, находился при Беринге, несмотря на то, что другие офицеры экспедиции, в частности М. Шпанберг, в течение нескольких месяцев 1727 — 1728 гг. прикованный болезнью к постели в Нижне-Камчатске, также нуждались во врачебной помощи. Заметим также, что подлекарь „Св. Петра” М. Бетге во время плавания сам оказался больным, о чем есть запись в судовом журнале от 25 августа 1741 г. (ЭБ, с. 350).

[65] В своих комментариях к американскому изданию „Дневников” О. У. Фрост доказал, что место высадки Стеллера на о. Каяк расположено близ устья безымянного ручья, южнее современного мыса Св. Петра (Фрост, с. 193).

[66] Подробный анализ вопроса, кто населял о. Каяк при Беринге, приведен у Берга (с. 195 — 201), Фроста (с. 193 — 194) и в кн.: Гринев А. В. Индейцы-тлинкиты в период Русской Америки. Новосибирск; 1991, с. 91. Это были эскимосы-чугачи, у которых еще в конце XVIII в. сохранялось предание о судне, подходившем к о. Каяк, и о людях, сходивших с него на берег (Берг, с. 194).

[67] Моллюск из группы Pecten jacobaeus (Берг, с. 203).

[68] Мышки (лат ).

[69] Борщевик, или дикий сельдерей — Heracleum lanatum или Н. dulce.

[70] Стеллер был первым ученым, предположившим на основании сходства культур азиатское происхождение эскимосов, что в настоящее время считается доказанным.

[71] Не водоросль, а мох Fontinalis antipyretica (Берг, с. 205).

[72] Средневековые поверья о каменных орудиях древнего человека гласили, что они образуются в земле от удара молнии и обладают магическими свойствами. Как в Западной Европе, так и в России эти орудия называли громовыми стрелами, громовыми топорами и т. п. Правильной трактовке „громовых” орудий способствовало знакомство европейцев с народами Нового Света, использовавшими подобные орудия в повседневном обиходе. Эрудированный Стеллер, помимо собственных наблюдений над материальной культурой камчадалов, мог знать труды европейских ученых по этому вопросу, например И. Д. Майора (1692), О. Рудбека (1698), И. Эстерлинга (1714), М. Меркати (1717), Ж. Лафито (1724), Н. Магюделя (1730), либо публикацию 1731 г. в приложении к „Санкт-Петербургским ведомостям”, где была помещена статья „О перунах или громовых стрелах в прибавление к примечаниям о громе”, в которой утверждалось, что „они у наших древних предков вместо военного оружия были” (Исторические, генеалогические и географические примечания на ведомости, ч. CXXXIX, ноября 8 дня, с. 366). Начальник Стеллера по Академическому отряду Второй Камчатской экспедиции Г. Ф. Миллер в 1740 г. хорошо знал проблему и отмечал в инструкции адъюнкту И. Э. Фишеру: „Встречаются в земле... секиры древних, или так называемые громовые стрелы, да каменные наконечники стрел и долота...” (Материалы по археологии России. СПб., 1894, № 15, приложения, с. 113). Подробный анализ воззрений XVIII века на каменные орудия — см.: Формозов А. А. Начало изучения каменного века в России. М., 1983.