Дневник плавания с Берингом к берегам Америки. 1741-1742: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В этот день шел дождь и дул очень сильный ветер. Поэтому для большей безопасности отдали второй якорь. Но к вечеру неожиданно разразился свирепый шторм с юго-востока, и третий якорь тоже держали наготове на тот случай, если канат одного из отданных якорей порвется.

Но, благодарение Богу, вскоре после этого ветер переменился на юго-западный, мы оказались в укрытии, и стало спокойно. Однако лангбот оставался на берегу всю ночь.

3 сентября весь день стояла хорошая и тихая погода, ветер оставался юго-западным. К тому же к утру, к нашей радости, вернулся лангбот с мастером Хитровым; все наши люди оказались снова на борту, ни один не был потерян. Однако малый ялбот с некоторыми потребными материалами без нужды оставили на берегу на память[128].

Теперь мы подняли оба якоря и при юго-западном ветре обошли скалу, а поскольку на юге мы не могли выйти из бухты в море, то пошли к самому дальнему острову, расположенному на юго-востоке[129].

Мастер, который вместе с прочими был чрезвычайно доволен своим прибытием и, еще более, теплой встречей, взял в руки лот и с первого же раза оставил его на дне моря. Простые матросы сочли это дурным предзнаменованием, вспоминая, что как раз год назад благодаря его стараниям в устье реки Охоты была утрачена провизия. В два часа пополудни мы отдали якорь позади самого крайнего острова, в двух верстах от берега.

ГЛАВА 5

ВСТРЕЧА С АМЕРИКАНЦАМИ

4 сентября, также при спокойной погоде, мы попытались выйти в море, обогнув западную сторону этого острова[130], но немыслимый западный ветер вынудил нас идти обратно на восток в другое место. К четырем часам пополудни нам наконец удалось снова вернуться в прежнюю точку, где мы отдали якорь. Здесь произошло событие, благодаря которому внезапно и без поисков нам довелось увидеть американцев.

Мы как раз отдали якорь, когда с утеса, расположенного к югу от нас, услышали громкие звуки, которые приняли сначала за рев морского льва. (Мы не ожидали никаких следов пребывания человека на этом жалком острове в двадцати милях от Большой земли.) Но вскоре мы увидели две маленькие лодки, направлявшиеся от берега к нашему судну. Мы все ожидали их с величайшим нетерпением, с полным изумлением отмечая их форму и конструкцию.

Когда они находились еще в полуверсте от нас, двое мужчин в лодках, продолжая грести, обратились к нам с длинной непрерывной речью, произносимой резкими голосами, из которой наши переводчики не могли понять ни слова[131]. Мы приняли ее за молитву или за заклинания, колдовство шаманов, или за церемонное приветствие нам как друзьям, поскольку оба обычая приняты на Камчатке и Курильских островах, что более подробно следует из моего „Исторического описания Курил”[132]. По мере приближения, постоянно крича, они начали разговаривать с нами, делая паузы между фразами. Но, поскольку никто не мог понять их языка, мы знаками манили их приблизиться к нам. Но они указывали на берег, подавая нам знак прибыть туда. Они подносили пальцы ко рту и плескали морской водой, чтобы показать, что мы сможем найти у них пищу и воду. Но мы знаками приглашали их идти к нам. Когда мы в ответ им прокричали „ничи”, что в описании Америки барона Лаонтана[133] означает „вода”, они много раз повторили это слово, показывая, что на берегу, без сомнения, есть вода.

Тем не менее один из них подплыл совсем близко к нам. Однако, прежде чем совсем приблизиться, он полез за пазуху, достал немного земли цвета железа или свинца и изобразил ею на щеках от носа две груши, а ноздри набил травой; крылья его носа с обеих сторон были пронзены тонкими кусочками кости. Потом он взял еловую палку, лежавшую позади него поверх кожаной лодки, разрисованную красным, в три аршина длиной наподобие бильярдного кия. На нее он насадил два соколиных крыла, крепко привязав их китовым усом, показал нам, а затем, смеясь, бросил в воду в направлении нашего судна. Я не могу сказать, было ли это жертвоприношением или знаком приязни. Тогда, со своей стороны, мы привязали к куску доски две китайские курительные трубки и китайские стеклянные бусы и бросили их взамен. Он подобрал их, некоторое время разглядывал и передал своему товарищу, который положил их поверх своей лодки. Затем он несколько осмелел, подплыл к нам еще ближе, однако с величайшей осторожностью, привязал к другой палке целого сокола и передал его нашему переводчику-коряку[134], за что получил от нас кусок китайского шелка и зеркало. Однако в его намерения вовсе не входило, чтобы мы оставили себе эту птицу; скорее он хотел, чтобы мы поместили кусок шелка между птичьими когтями, чтобы он не намок. Но когда переводчик схватился за палку и потянул к нашему судну вместе с лодкой американца, который держался руками за другой конец палки, тот ее выпустил, и она осталась у нас в руках. Тогда он испугался, отгреб немного в сторону: он не намерен был снова подходить так близко. Поэтому мы бросили ему шелк и зеркало; с этим они поплыли к берегу, приглашая нас последовать за ними, чтобы они могли дать нам пищу и питье. Все то время, что эти двое американцев пребывали с нами, их товарищи на берегу не переставали звать и кричать высокими голосами, и мы не могли понять их 70 намерений[135].

Затем, после краткого обсуждения, спустили лангбот, в котором я вместе с лейтенантом Вакселем, переводчиком-коряком, девятью матросами и солдатами решил идти на берег. Все же мы взяли с собой множество ружей и сабель, но укрыли их парусиной, чтобы не вызывать подозрений. Мы также взяли с собой сухари, водку и другие мелочи, чтобы одарить их. Учитывая все эти приготовления, величайшей неудачей было то, что мы не могли попасть на берег, потому что он был весьма скалистым, вода все больше волновалась, ветер и волны были столь сильны, что лишь с величайшим трудом нам удавалось спасать бот от крушения. С того места, где их лодки и наши подарки лежали без особого надзора, разбросанные по берегу, все люди при нашем приближении, мужчины и женщины (которых из-за одинаковости их одежд с трудом можно было отличить друг от друга), направились к нам, полные любопытства и дружелюбия, не переставая все время манить нас на берег.

Но когда мы увидели, что у нас нет надежды высадиться, мы приказали нашему переводчику и двум другим раздеться и пойти к берегу вброд, чтобы осмотреться. Они приняли переводчика и остальных весьма дружелюбно и почтительно повели их под руки, словно они были очень важными персонами, к месту, где они прежде сидели, одарили каждого куском китовой ворвани и пытались говорить с ними, хотя одни не понимали других. При этом они часто указывали за холм, возможно, давая понять, что пришли сюда только ради нас, а дома их находятся по другую сторону холма; впоследствии, плывя в море к востоку вокруг острова, мы видели в отдалении хижины.

Половина их осталась с нами, пристально нас разглядывая и частыми знаками приглашая присоединиться к ним. Но, когда мы дали им понять всеми возможными способами, что не можем попасть к ним на сушу, один из них поднял свою лодку одной рукой, донес до воды под мышкой, забрался в нее и начал грести в нашу сторону. Мы его приветствовали чаркой водки, которую он, по нашему примеру, выпил до дна. Но тут же, странно поведя себя, выплюнул и вовсе не казался довольным нашей выходкой.

Хотя я рекомендовал от этого воздерживаться, как и от предложения табака и трубок, они, тем не менее, полагали, что американцы обладают желудками наших матросов, и попытались загладить одну неловкость другой. Они предложили ему раскуренную трубку, которую он сначала принял, но затем с неудовольствием оттолкнул. Самый воспитанный европеец сделал бы то же самое, если бы ему предложили мухоморы, суп из протухшей рыбы и ивовую кору, которые камчадалы считают лакомством.

Но когда ветер стал все выше и выше нагонять воду[136], мы позвали своих людей в бот. Однако бедняги хотели оставаться в их обществе подольше и никак не желали их отпускать. Они выразили особую симпатию к нашему переводчику-коряку, говор и внешность которого так походили на их собственные. Сначала они еще раз одарили их ворванью и краской цвета железа[137], но, поскольку они не поддались на подарки, попытались удержать силой, хватая за руки и не давая пройти к боту. Другая партия ухватилась за канат нашего бота, возможно, не из злого умысла, а лишь из чистого простодушия, поскольку они не сознавали грозившей нам опасности; они хотели подтащить бот с людьми к берегу, где его разбило бы о скалы, чем снова ввергли нас в смятение и опасность. Но так как не было времени уговаривать их отказаться от этих намерений и поскольку они добровольно не собирались выпускать канат из рук, мы немедленно выстрелили в утес над их головами из трех заряженных мушкетов.

Услышав это, они словно оцепенели, как от удара грома, упали на землю и выпустили из рук все, что в них было.

Без промедления наши люди бросились в воду и благополучно добрались до бота.

Как ни забавен был их испуг, еще любопытнее было, что все они снова поднялись и бранили нас за то, что мы так плохо отплатили за их приязнь, и жестами просили нас как можно скорее удалиться, не желая нас более знать. Некоторые, вставая, брали камни и сжимали их в руках. Нам пришлось быстро обрубить якорный канат (он запутался в скалах), и мы, весьма огорченные, вернулись на пакетбот, потому что не увидели того, что хотели, а, напротив, столкнулись с тем, чего не ожидали[138].

Однако едва мы прибыли на судно, как поднялся свирепый шторм с юга, и мы поблагодарили Бога за то, что находимся на судне и что оно столь хорошо укрыто от шторма. К тому же вскоре после этого начался дождь, который продолжался всю ночь. Тем временем наши американцы развели на берегу огонь и этой ночью заставили нас поразмыслить о том, что произошло.

Здесь я должен упомянуть некоторые обстоятельства, которые я наблюдал на протяжении четверти часа, что провел у берега.

Американские лодки имеют около двух саженей в длину, два фута в высоту и два фута в ширину по палубе, впереди у них заостренный нос, а сзади они угловаты и гладки. Судя по внешнему виду, каркас состоит из жердей, скрепленных друг с другом на обоих концах, а посередине расчаленных распорками. Снаружи этот каркас обтянут шкурами, возможно тюленьими, окрашенными в черно-коричневый цвет. Сверху лодка плоская, борта с обеих сторон скошены в направлении киля. Киль, очевидно, устанавливается снизу и в носовой части крепится к каркасу вертикальным куском дерева или кости, который служит как бы опорой, и на ней покоится верхняя часть конструкции.

Примерно в двух аршинах от кормы находится круглое отверстие, вокруг которого нашит кусок китовой кишки. Вокруг ее выступающей кромки стежками пропущен шнур, с помощью которого отверстие можно затянуть или распустить, как кошель. Как только американец усаживается в лодку, протянув ноги вперед под палубой, он, чтобы помешать попаданию внутрь воды, затягивает шнур вокруг своего тела, как затягивают мешок, и закрепляет его скользящим узлом. Сзади лежат одна или более круглых, окрашенных в красный цвет палок, заостренных на концах и связанных вместе, все они изготовлены точно так же, как и та, что мы от них получили; об их предназначении я не могу догадаться, если только они не используются для ремонта лодки, если сломается что-либо в каркасе.

Американец засовывает правую руку в отверстие лодки, держа весла в другой, и, поскольку она так легка, несет ее от суши к воде, садится и затягивает узел. Для гребли он использует толстую палку в несколько саженей длиной, которая с обоих концов снабжена лопастями шириной в ладонь. Этим веслом он попеременно ударяет по воде справа и слева и таким образом продвигает лодку с величайшим проворством даже при высокой волне.

В целом же лодка этого типа очень мало или совсем не отличается от тех, что используют самоеды и американцы в Новой Дании[139].

Что же касается самих этих людей — а я насчитал на берегу девять человек, по большей части молодых или средних лет, — они среднего роста, сильные и коренастые, при этом довольно хорошо сложенные, с мускулистыми руками и ногами. Волосы у них на голове черные, блестящие и спадают совершенно прямо. Лица смуглые, несколько плоские и полные. Нос также уплощенный, но не слишком широкий или большой. Глаза черны, как уголь, губы толстые и выпяченные. Кроме того, у них короткие шеи, широкие плечи и плотные, хотя и без брюшка, туловища.

Все они одеты в рубахи с рукавами, доходящие до икр; рубахи изготовлены из китовой кишки, сшитой очень тонкими швами. У некоторых рубахи ниже пупа перетянуты ремнем, а другие носят их свободно.

Двое из них были одеты в башмаки и штаны, изготовленные на камчадальский манер из тюленьей кожи и окрашенные в буро-красный цвет корой ольхи. У двоих в ножнах на поясе на манер русских крестьян были подвешены длинные железные ножи примитивной работы, которые могут быть собственного, а никак не европейского производства. Хотя я пытался сторговать один из их ножей, предлагая взамен два, три или более наших (для меня это было важно, потому что, если бы это оказалась не их работа, по клеймам на ножах можно было бы определить, где они их взяли и с каким европейским народом торгуют), обмен не состоялся, несмотря на то что у нас в запасе было несколько сотен ножей. С расстояния мне удалось очень точно определить качество этого ножа, когда один из американцев вынул его из ножен и разрезал им пузырь пополам; я увидел, что нож железный, а также что он не напоминает никакую европейскую работу[140].

По этой причине можно не только заключить, что у американцев имеется железная руда, следов которой на Камчатке мало или нет вовсе, но также что они знают, как выплавлять и обрабатывать железо. Тем не менее следующие основания представляются противоречащими такому мнению. Во-первых, если они знают, как изготавливать ножи, каким образом от них могло укрыться, как изготовить топор или похожий инструмент для рубки деревьев? По деревьям на мысе Св. Ильи, которые были повалены и разрублены многочисленными тупыми ударами, я узнал, что американцы пользуются каменными или костяными топорами, как и камчадалы, хотя в то же время их гладкие стрелы, а также хорошо построенные хижины позволяют предположить нечто совершенно иное, что у них по крайней мере должны быть ножи, будь они железные или медные. Во-вторых, я знаю из совершенно надежных источников, что чукчи торгуют с Америкой со второго чукотского острова[141]. Хотя именно сейчас из-за недоразумения они сами воздерживаются от этой торговли уже несколько лет, ее продолжают те, кто живет на островах. Наиболее важными товарами являются ножи и топоры, которые чукчи получают при посредстве торговли по очень высокой цене от русских в Анадырске, а затем обменивают по цене, во много раз более высокой, американцам на морскую выдру, куницу и лисицу, из каковых часть попадает в Россию через Анадырск. Если бы американцы сами выплавляли железо и могли изготавливать указанные предметы, зачем бы им было приобретать их у других за большую цену?

Удивительно также то, что казаки на реке Анадырь торговали с американцами еще до того, как Камчатская экспедиция собрала какие-либо сведения о самой этой стране. Но тому есть двойная причина: (1) их корысть и покрывательство командиров и (2) боязнь, потому что каждый, кто в этих далеких краях находит нечто новое на благо Империи, принужден сам осуществлять свой план и вместо почестей рискует потерять все свои товары и имущество. Офицеры же слишком высокомерны, чтобы дружески беседовать с простыми людьми, а когда что-то удается открыть, они слишком нерадивы и недоверчивы.

[128] Ср. запись в журнале X. Юшина: „Приехал на боту мастер Хитров и посланные с ним служители, ялбот оставил на берегу и объявил, что за великим буруном его взять было невозможно...” (РЭ, I, с. 243). Как следует из воспоминаний Вакселя, вины Хитрова в потере ялбота не было, так как он выполнял приказ: „Офицеру, командовавшему шлюпкой (ялботом. — А. С.), я послал письменное приказание немедленно, без малейшей задержки погрузиться со своими людьми в большую лодку (лангбот. — А. С.) и вернуться на борт корабля, так как мы намерены без малейших задержек отправиться в море. Если бы оказалось несколько затруднительным привести с собой шлюпку, то из- за этого ему не надлежало задерживаться, а бросить шлюпку на берегу. Мое приказание было на сей раз в точности и без задержки выполнено. Они с большим трудом, по горло в воде, добрались до лодки, и в 7 часов утра 3 сентября вернулись на борт корабля. Шлюпку пришлось оставить на американском острове в качестве невольной жертвы” (Вакс., с. 63).

[129] Пакетбот обогнул высокий скалистый остров Ближний и встал на якорь напротив большой бухты на северо- западном берегу острова Птичий.

[130] Предварительно для промеривания фарватера вокруг острова к востоку был послан на лангботе подштурман X. Юшин (ЭБ, с. 352).

[131] Это была первая встреча европейцев с алеутами, населявшими в XVIII в. полуостров Аляска, прилегающие острова и острова Алеутской гряды. В судовом журнале, в записи от 5 сентября, о ней сказано следующее: „В половине 5 часа услышали на берегу острова крик людей... В 6-м часу увидели 2 малые бадары, идущие к нам, на которых по 1 человеку и, недошед, остановились и кричали к нам, которого крику толмачи наши чукоцкого и коряцкого языков не знают, и от нас тем языком толмач кричал, которого видно, что и оне не разумеют, понеже указывают на свои уши и машут к нам руками, видно, что завут на берег” (ЭБ, с. 352).

[132] Этот труд Стеллера неизвестен.

[133] Стеллер имеет в виду следующую книгу: De Lahontan (в других изданиях — de la Hontan), baron, Nouveaux voyages dans l‘Amerique septentrionale, Memoires de l‘Amerique septentrionale ou la suite des voyages, Avec un petit dictionnaire de la langue du pais; первое издание: La Haye, 1703; 2-е издание — там же, 1704; издана также в Амстердаме в 1728 г., английский перевод издан в Лондоне в 1703 г., немецкий — в Гамбурге в 1709 г. (Вакс., с. 163 — 164). Согласно Лаонтану, на языке индейцев-алгонкинов „вода” будет „ниби” или „нипи” (а не „ними”), по-алеутски „вода” — „тангах” (Берг, с. 226).

[134] Камчатский служилый Алексей Лазуков. Ваксель называет его чукчей (Вакс., с. 65).

[135] Приводим описание этой церемонии обмена подарками из судового журнала: „и те 2 байдяры стояли от нас неблизко, из оных один пришел близже; тогда от нас по приказу господина капитана-командора бросили на воду, привязав на доску, разные подарки, а имянно: камки красной 4½ аршина, 2 зеркала, 3 тазы железны, корольков (бус. — А. С ), 1 колокольчиков медный, которые принел приятно; напротив того от себя видно, что в подарок бросил к нам 2 выстроганные палки, х которым привязана: к одной перья, а к другой птичья нога с перьями ж, которые перья признаваем соколиные. И как мы от них принели, тогда оне погребли на берег и с криками машут руками, указывая на берег” (ЭБ, с. 352).

[136] По Вакселю:   наступал вечер, начало темнеть, поднялась бурная погода с дождем...” (Вакс., с. 65).

[137] Алеуты острова Адах вручили А. И. Чирикову аналогичную „косметику”, опознанную им как „антимониум крудум (или сурьма)” (РЭ, I, с. 228).

[138] Очень подробное описание всех изложенных Стеллером событий дано у Вакселя (Вакс., с 64 — 66).

[139] Гренландские эскимосы.

[140] По описанию Вакселя, это был „нож, изготовленный совершенно необычным образом: спереди он был широкий и довольно толстый, длина его составляла около восьми дюймов” (Вакс., с. 66). В настоящее время считается, что алеуты не умели выплавлять железо, но могли обрабатывать его в холодном состоянии, используя в качестве сырья железные детали из обломков судов, преимущественно японских джонок, изредка выбрасываемых на берег.

[141] Остров Малый Диомид (о. Крузенштерна) в Беринговом проливе. В „Описании о Чукоцкой земле, где оная имеется”, составленном участником Второй Камчатской экспедиции Я. И. Линденау, приводятся такие сведения: „В недальнем от последнего острова расстоянии имеется в виду по их (чукчей. — А. С.) званию Большая земля... они, чукчи, от своих жилищ на ту землю ходят байдарами и с той земли привозят посуду деревянную...” (Ефимов А. В. Из истории великих русских географических открытий. М., 1950, с. 155).