История дьявола: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«К концу времен (по-видимому, эта тема особенно волновала людей и вызывала у них священный ужас) потомок королей франков будет властвовать над всеми королевствами, ранее входившими в состав Римской империи. Этот король станет последним и самым великим повелителем на земле. По окончании славного правления он направится в Иерусалим и оставит корону и скипетр у подножия горы Елеонской в Гефсиманском саду. Вот так закончится история Святой Римской империи и христианства»[799].

Видали? Немало воды утекло с той поры, как распалась Святая Римская империя, а конец времен так и не наступил. Однако не это было главным; ведь сказать можно все что угодно, и досужие сплетники еще бы долго судачили, если бы французские революционеры не свернули шею этим болтунам, а заодно и тысячам других ни в чем не повинных людей. В мрачную эпоху средневековья было немало законников, которые, стараясь не отстать ни на шаг от мифотворцев всех мастей, вносили свою лепту в составление бесконечного списка демонов с указанием их проделок и связанных с ними преступлений. Не вызывает сомнения, что все эти преступления были такими же вымышленными, как и сами демоны.

Так, доминиканец по имени Николас Эймерик, подвизавшийся в XIV веке в роли главного каталонского и арагонского инквизитора, власть которого распространялась также и на Валенсию и Майорку, написал мерзкий труд под названием «Руководство для инквизиторов» (Directorium Inquisitorum). Надо сказать, что предшественник пользовавшегося мрачной известностью Торквемады[800] Эймерик также вошел в историю, как самое страшное чудовище из всех, которых породила эта поистине дьявольская машина, какой была инквизиция: его жестокость внушала в народе такой страх, что церковь была вынуждена отказаться от его услуг. В первой части своего «руководства» Эймерих описывает три разновидности культа дьявола: поклонение, состоявшее в восхвалении дьявола и самобичевании в его честь, смешение имен демонов с именами блаженных, «использование круга или некромантии, любовных напитков, колдовских колб и волшебных колец». И вот все те же кольца оказались темой французских судебных новостей в начале девяностых годов нашего столетия[801].

Самое печальное заключалось в том, что в те далекие времена подобный вздор считался противоправным действием, нарушавшим закон, и стоило только донести куда следует о том, что кто-то восхвалял дьявола или же не совсем обычно себя вел, как того человека тут же хватали и волокли на костер. Ибо на страже закона стояла инквизиция, действовавшая с IV века, хотя официально была учреждена в 1184 году буллой папы Луция III при поддержке императора Фридриха I Барбароссы[802]. Так, светская власть, оказавшаяся на службе у инквизиции, обрушилась всей своей мощью на еретиков и раскольников, и с той поры регулярно отправляла в ссылки, конфисковывала собственность, разрушала жилища, предавала анафеме, лишала гражданских прав и, конечно, при «отягчающих» вину обстоятельствах, приговаривала к смертной казни с благословения папы Иннокентия III. Однако конфискация имущества у одних приносила огромные барыши другим.

В самом деле, с 1054 года формально отделенный от Восточной церкви католический Рим стремился стать полноправным наследником языческого Рима, творца и блюстителя имевших мировое значение законов. А для этого он должен был обладать политической и финансовой властью.

Причины последовательного ужесточения властей, приведшего к учреждению инквизиции как института власти и введению смертной казни, очевидны: во всей Европе в результате союза короны и церкви, основанного на божественном праве и религиозном посвящении, враг одних стал ipso facto противником других. Если любое раскольничество и всякая ересь представляли угрозу для церковной власти, они в то же время расшатывали троны христианских царей и королей. Так, с X по XII век процессы над «колдунами» устраивались не только по инициативе церковников, но большей частью инспирировались власть предержащими, опережавшими действия духовенства. Принимая решения, светская власть легко манипулировала законами, тем более что такое чувство, как милосердие, и вовсе было ей чуждо. Следует подчеркнуть, что введение смертной казни в качестве меры наказания для раскольников, еретиков, «колдунов» и «ведьм» противоречило мнению святого Иоанна Хризостома[803], который заявил, что «предать еретика смерти означало бы совершить на земле ничем не искупимое преступление»[804].

Однако к мнению Златоуста (Хризостома) никто так и не прислушался. На горизонте уже забрезжила новая опасность, внушавшая правителям и церковникам такой же страх, какой дотоле они сами сеяли в народе. И единственным средством, способным, по их мнению, защитить их, была инквизиция. А угрозой для них стало учение катаров.

Катары[805], в самом деле объявившие себя «чистыми» христианами, казалось, возрождали для католического духовенства уже подзабытый ими былой кошмар под названием «гностицизм», с которым церковь неустанно боролась на протяжении первых пяти веков своего существования. В самом деле, катары считали Сатану предвечным началом, создателем всего материального в этом мире (что, впрочем, проповедовал сам Иисус). Согласно их учению, дьяволу было подвластно все преходящее, от желаний до смерти, а земля представлялась катарам настоящим чистилищем, где человек был обречен искупать свои грехи до тех пор, пока не обретет право на царство небесное. Однако его не примут на небеса, если при жизни он не станет «новым Адамом», каким был Иисус. Если человек не достигнет подобного совершенства, ему придется снова перевоплотиться и пройти еще один жизненный цикл. Катары провозгласили себя посланцами Иисуса, носителями добра и духовного начала.

Служители церкви имели серьезную причину для беспокойства: катары отрицали такой основополагающий догмат христианской религии, как Воскресение. Они не признавали также таинства крещения, трактовавшегося церковниками как приобщение к Христу путем искупления первородного греха. Катары совершали так называемый обряд «утешения» или consolamentum, бывшее своего рода крещением огнем. Но, что еще хуже, основанная катарами параллельная церковь, — ибо их духовную элиту составляли так называемые «совершенные», — отличалась большой организованностью и имела огромное влияние на простых верующих, преклонявших колени перед священниками, когда они обращались к ним с просьбой помолиться за них. В самом деле, только «совершенные», на которых снизошел Святой дух и потому посвященные в таинство общения с небом, могли напрямую обращаться к Богу и взывать к его милости.

Другими словами, катары представляли собой опасность для папской власти. Если поначалу они выступали только с теологической полемикой, то впоследствии стали вмешиваться в политику, что угрожало финансовым интересам официальной иерархии.

Не ограничившись отказом от обряда крещения, катары отвергли также таинство причащения: они лишь символически раздавали освященный хлеб, но не верили в то, что, вкушая хлеб, поклонялись Телу и Крови Христовой. И, наконец, последнее, что больше всего вызывало гнев священников: во время церемонии отречения, весьма отдаленно напоминавшей католическую конфирмацию, посвящаемый должен был отречься не только от Сатаны и его сотоварищей (то есть армии демонов), но и от «церкви, проституциирующей своими преследованиями»[806]. Названная едва ли не продажной девкой, церковь должна была принять вызов. Однако, прежде чем взять реванш, ей пришлось еще некоторое время закрывать глаза на деятельность секты, ибо не все верующие христиане прониклись сознанием того, что «совершенные» не были людьми доброй воли.

Откуда пришло учение катаров? Можно с полной уверенностью утверждать, что катары позаимствовали основополагающие положения своей религии у богомилов[807] из Тракии (Болгария). Вот почему катаров прозвали «булгарами», намекая на распространенный среди них гомосексуализм, ибо, по слухам, у этих людей была распространена противная природе склонность. Начало движению катаров было положено попом по имени Богомил, проповедовавшим свое учение во второй половине X века в Боснии и других районах Балкан. Он понял, что ни вероучение, ни католические институты не отвечали чаяниям широких народных масс и не соответствовали их духовным потребностям. А в чем же они состояли? Вопрос древний как мир и весьма непростой для ответа, ибо испокон веков многие прикрывали свои личные интересы ссылкой на волеизъявление народа. По-видимому, Богомил также не был лишен честолюбия, но и византийская церковь, прославившаяся пышностью церемоний, вызывала раздражение у болгар.

Однако главную роль в распространении учения богомилов[808] сыграла ненависть болгар к византийцам, чей император Василий II[809], прозванный «душителем болгар», с неслыханной жестокостью поставил на колени в 1018 году первое в истории болгарское государство. Движение богомилов стало, по существу, политическим выступлением, поскольку Византия воплощала в их глазах преходящую политическую, а также духовную власть. Появление учения богомилов совпало по времени с падением болгарского царства. Так, дьяволу выпало лишний раз сыграть политическую роль, поскольку, став врагами Византий, богомилы тут же переходили в разряд врагов папы, а значит, и Бога!

Пока солдаты гностицизма сражались в отдаленных провинциях, западная церковь особенно не тревожилась: господству духовенства ничто, по существу, не угрожало. И только византийские церковники перешли в наступление. Их действия были вполне предсказуемы: богомилов осудили, объявив пособниками Сатаны:

«Они бродят по всему Византийскому государству и средь бела дня выступают перед христианами с обманными проповедями, стремясь отлучить от Бога и вручить души обманутых своему родному отцу, дьяволу», — писал в XI веке в Константинополе во времена наибольшего распространения влияния богомилов монах Евтихий Акмонский, придумавший для богомилов презрительное прозвище «fundagiagites», то есть «нищие с сумой»[810], иначе говоря, попрошайки. И еще: «Fundagiagites — настоящие нечестивцы и находятся в тайном услужении у дьявола». Монах Евтихий призывал верующих всячески разоблачать и искоренять «мерзкую заразу ереси, распространявшую клевету и вероотступничество». Ему вторил другой византийский священник, Косма[811]: «На первый взгляд, еретиков можно принять за невинных овечек: они ведут себя тише воды и ниже травы, прикидываясь скромными и безобидными. У них бледные лица людей, якобы соблюдающих посты. Они скупы на слова и никогда не повышают голоса, не проявляют повышенного любопытства и стараются держаться в тени... Однако за их обманчивой внешностью скрывается волчья хватка и свирепое звериное нутро»[812]. Однако Косма ни слова не сказал о том, как отличить соблюдавшего посты истинного праведника от прикидывавшегося святошей лицемерного еретика.

Тем временем во всех провинциях Византийской империи росло число последователей богомилов, и император Алексей I Комнин решил положить этому конец; в 1111 году он пригласил к себе на пир главу движения монаха Василия, «первого сатрапа Сатаны». Зал, где проходило застолье, был разделен надвое занавесом. И за императорским столом Василий, отличавшийся непомерной болтливостью, не смог удержаться от проповеди своих идей. Стоило обеду закончиться, как тут же поднялся занавес, за которым восседал «весь церковный синод, военачальники и сенат в полном составе»[813]. И тут же на месте Василий был осужден за ересь и приговорен к сожжению на костре. Так, власть предержащим понадобилось зажечь по всей Европе костры якобы для искоренения ереси.

Церковники еще не успели окончательно разобраться с богомилами в Византии, как их движение перекинулось на другие балканские области — Хорватию, Далмацию, Боснию и распространилось в Восточной Европе до самого Киевского княжества. И победоносному шествию Сатаны, в который уже раз способствовали святые отцы. В самом деле, пока в этих краях богослужение велось на славянском языке, введенном Кириллом и Мефодием, то есть до XI века, здесь царило относительное затишье. Однако стоило в 923— 926 гг. папе Иоанну X попытаться претворить в жизнь заветную мечту католической церкви: перевести богослужение на латинский и греческий языки, — как тут же начались народные волнения. Однако для поддержания своего пошатнувшегося авторитета церковь была вынуждена принять на поместном соборе в Сплите, состоявшемся в 1061 году в Хорватии, не только решение о том, чтобы служба велась отныне исключительно на латинском и греческом языках, но и запретить славянам занимать церковные должности. Тут же были закрыты приходы священников славянского происхождения, что способствовало росту недовольства среди восточноевропейских народов.

Так было раздуто пламя костров инквизиции, и факелы ереси богомилов вспыхнули с новой силой. Другими словами, чем активнее священники боролись с дьяволом, тем больше сторонников он вербовал.

Между тем богомилы проникли во Францию, где их прозвали альбигойцами, по названию одного из центров их движения — городу Альби[814]. Движение богомилов приобрело интернациональный характер. В 1167 году богомилы сделали попытку созвать свой так называемый «собор» в Сен-Феликс-де-Караман под Тулузой, пригласив из Константинополя «папу» Никиту. На собор прибыли в сопровождении советников «епископ» альбигойцев Робер Сперноне, ломбардийский «епископ» Марко, альбигойский «епископ» Сискар Целарери, «епископ» из Каркассона Геральд Мерцериль, а также «епископ» из Араренса Раймонд де Казали[815].

Отделившейся в 1054 году от своей восточной ветви Римской католической церкви угрожала реальная опасность. Ибо созванный «собор» усиливал влияние богомилов в Драговисте, Мелникве, Далмации, Боснии, Герцеговине, Ломбардии, откуда их власть распространялась на Францию. Другими словами, катары действовали по схеме, отличной от той, которая разделяла мир на две церкви — Римскую и Восточную (вернее, восточные). Смешав все карты, богомилы внесли сумятицу в политические и финансовые дела Римской церкви и грозили подорвать ее авторитет[816]. С течением времени опасность возрастала и становилась все более реальной. Тень «дьявола» легла уже на земли, издавна находившиеся в сфере влияния папы. И тогда считавшая себя наследницей Великого Рима церковь перешла в наступление.

В период между 1012 и 1020 годом, когда альбигойцы уже объявились в Лимузене, епископы решили заручиться поддержкой светской власти в борьбе против еретиков. Однако успеха не имели: альбигойцам не только оказывал покровительство герцог Аквитанский Гийом IX, но на юге Франции их поддерживала также и местная знать. Однако хуже всего было то, что «совершенные» пользовались уважением у народа, который не верил священникам, обвинявшим богомилов в сатанизме. Столетие спустя, в 1119 году, состоявшийся в Тулузе поместный собор обратился за помощью к светской власти. Однако старания церковников оказались напрасными.

Святым отцам пришлось пойти на самые крайние меры после того, как подчиненный Риму католический епископат Прованса отказался повиноваться легатам папы Иннокентия III, обвинив их в превышении власти. Один папский посланец был даже убит. И только в 1209 году папский Рим получил наконец подтверждение в верности цистерцианцев[817], принявших участие в Крестовом походе, руководители которого отнюдь не испытывали угрызения совести: когда в 1209 году был захвачен один из укрепленных пунктов катаров — город Безье, и крестоносцы спросили папского легата Арнольда Альмарика, командовавшего северными войсками, как им отличать еретиков от правоверных католиков, тот ответил: «Бейте всех подряд, Господь узнает своих»[818]. Так, сражавшиеся с дьяволом верующие превратились в обыкновенных убийц.

Арнольд Альмарик не смог бы похвастаться таким великим чутьем на еретиков, каким обладал раскаявшийся альбигоец Роберто Лебург, ставший главным инквизитором Франции и прозванный «молотом еретиков». В самом деле, Лебург заявлял, что может распознать вероотступников даже по жестам и манере говорить[819]. О Роберто Лебурге почти никто не вспоминает, хотя в свое время он прославился звериной жестокостью и в его послужном списке был второй Монсепор[820]: на его совести оказалось сто восемьдесят сожженных заживо альбигойцев, только что получивших consolamentum от своего «архиепископа». Это произошло в Монтеме (Шампань) в 1239 году. Подобные «ратные подвиги», по-видимому, не были оценены по достоинству его руководством, ибо не ведавший пощады в войне против еретиков Лебург «дослужился» до должности садовника при монастыре, принадлежавшем доминиканскому ордену в Париже.

Вот так во Франции была развязана опустошительная, кровопролитная альбигойская война, в которой правоверный католический север выступил против охваченного ересью юга. Несмотря на Парижский договор, заключенный в 1229 году между воюющими сторонами, несмотря на зверства инквизиции и сожжение Монсегюра (где заживо сгорело около двухсот альбигойцев) в 1245 году, несмотря на собор в Нарбонне, состоявшийся в 1235 году, несмотря на буллу, подписанную папой Иннокентием IV в 1252 году (и возобновленную Александром IV) и разрешавшую применение пыток как средства получения правдивых показаний и предписывавшую отлучение от церкви любого верующего по малейшему подозрению в симпатиях к альбигойцам, пришедший из Болгарии «дьявол» оказался крепким орешком. Движению богомилов был положен конец во Франции только в XIV веке, когда последний епископ альбигойцев был заживо сожжен в Каркассоне в 1326 году. Такая же участь постигла пятью годами раньше его итальянского коллегу. Однако вместе с разгромом альбигойцев пришла в упадок и вся культура Прованса. Служители церкви победили, но слишком дорогой ценой, что, впрочем, повторилось два века спустя в Южной Америке с религиями индейцев.

Итак, лишний раз нашло подтверждение предположение о том, что дьявол был фигурой политической. Ведь в учении богомилов не было ничего такого, что нельзя было бы обсудить на соборе, призванном, как кажется, примирять враждующие стороны. Основополагающий догмат догомилов, гласящий, что дьявол есть не кто иной, как князь этого мира, подтверждается словами самого Иисуса. Названное дьявольским движение богомилов преследовало политические цели, как и война, развязанная между Византией и Болгарией. Оно приобрело более широкие масштабы после попыток канонической церкви ввести латинский и греческий языки в качестве единственных для ведения богослужений, к чему вернется в XX веке собор Ватикана II[821].

Столь счастливая для клириков развязка событий только вдохновила инквизицию на дальнейшие «подвиги» в борьбе с Сатаной, в чем она и преуспела. В самом деле, распространение доктрины богомилов лишний раз подтвердило, что любое оспаривание учения римской католической церкви представляло опасность для церковной иерархии и расшатывало тот мощный фундамент, на который она опиралась, а именно королевскую власть. Людовик VII, объявивший войну альбигойцам, вначале захватил Авиньон, Арль и Тараскон, а затем отправился в Лангедок покорять восставшие города. Он выделял субсидии инквизиторам, в ведении которых были тюрьмы (однако на поместном соборе в Тулузе в 1229 году они попытались было снять с себя лишнюю обязанность). Так в Европе на долгие века установилось едва ли не теократическое правление, когда папы и короли действовали сообща, а порой одна власть подменяла другую.

Однако рвение инквизиторов в преследовании инакомыслящих прежде всего объяснялось финансовыми интересами: когда обвиняемый признавался в том, что разделял взгляды богомилов, а позднее и в колдовстве, имущество осужденного подлежало конфискации независимо от того, приговаривался ли он к смертной казни или нет. Так, война с альбигойцами стала для инквизиции настоящей золотой жилой. Порой алчность инквизиторов принимала такие масштабы, что представляла угрозу для национальной экономики; например, в Испании конфискация собственности у подвергавшихся гонениям морисков (мавров, обращенных насильственно в христианство), иудеев, марранов, вальденсов, содомитов, базилидов, неверных супругов, карпократов, алхимиков, адамистов, богохульников, фратичелли[822], бегинов и разного рода колдунов привела к упадку экономики: ежедневно пускались по миру целые семьи, а закрытые лавки уже никогда больше не открывали свои двери, по всей видимости из-за того, что их владельцы были преданы анафеме. Подобные злоупотребления достигли такого размаха, что это не могло не обеспокоить советников Карла V, которым пришлось неоднократно ставить перед своим повелителем вопрос о том, чтобы инквизиторы получали определенное жалованье так же, как другие государственные служащие. Однако церковь вовсе не стремилась вмешиваться в дела инквизиции, приносившей благодаря захваченному имуществу осужденных «проклятых»[823] еретиков баснословные барыши. Как оказалось, на дьяволе можно было неплохо заработать, и церковь закрыла глаза на самое крупномасштабное в истории служебное злоупотребление.

В «прекрасные» времена средневековья, о которых до сих пор грезят наяву апологеты тоталитаризма и мракобесия, правосудие попиралось на каждом шагу. Когда гражданские адвокаты обвиняемых в колдовстве хотели в соответствии с римскими законами, которых никто не отменял, ознакомиться с документами обвинения, их посылали куда подальше. Теоретически, например в Испании, обвиняемому разрешалось выбирать себе защитника из числа членов суда инквизиции или особо достойных и заслуженных прихожан; на самом же деле у него такого выбора не было, ибо адвоката назначала сама инквизиция. Подследственному было запрещено ссылаться в свою защиту на свидетелей, а встречи с адвокатом проходили в присутствии инквизитора и судебного секретаря. На всех европейских процессах над еретиками и колдунами инквизиторы, назначаемые исключительно римским папой, были наделены неограниченной властью, и даже епископы не могли вступиться за обвиняемых[824]. Поскольку впервые в истории сами папы, попирая правосудие, разрешили применять пытки и ввели смертную казнь, у инквизиторов оказались развязаны руки. Наши современники, возмущенные гитлеровским и сталинским произволом, часто забывают о том, какой замечательный пример им подала святая инквизиция. Ничего нового не принесли с собой ни гестапо, ни ГПУ (НКВД—КГБ).

И неудивительно, что и сами инквизиторы всех времен и народов своей смертью, как правило, не умирают.

Пока схоласты мудрствовали, кто как умел, по поводу дьявола и демонов, Ив де Шартр уверял, что дьяволы летают намного быстрее птиц, а Хильдеберт дю Манс в теологическом трактате «Tractatus theologicus, в свою очередь, утверждал, что дьяволы обитают не на небе, не на земле, а в воздухе[825], как проповедовал основатель картезианского ордена святой Бруно. Весьма странная идея, ибо она связывала Зло с одним из признанных в те времена четырех элементов: водой, воздухом, землей и огнем. Однако на этом странности не заканчивались. Так, Оноре д’Отун в своей работе, «Liber duodecim quaestionibus» решил подсчитать ангелов, последовавших за Сатаной. Половина всех ангелов? Треть? Одна десятая часть? Признавая только девять ангельских орденов, он пришел к заключению, что в каждом ордене оступилось всего несколько ангелов[826]. Впрочем, его выводы дополнил Св. Ансельм, заявивший о том, что «до грехопадения общее число ангелов не было известно». Незнакомому с еще не существовавшей в те времена статистикой Оноре д’Отуну и в голову не могло прийти, что на земле возможен демографический рост: в самом деле, если население земли увеличивается в геометрической прогрессии, а число демонов остается неизменным, у них с каждым днем должно было бы прибавляться работы, а люди все меньше и меньше страдали бы от их козней... По крайней мере, это суждение не вызывает сомнений, если согласиться, что демоны не обладают способностью воспроизводиться. В противном же случае возникает вопрос: каков их прирост?

[799] Pierre Carnac. Propheties et prophètes de tous les temps. Pygmalion. Gérard Watelet ed., 1991.

[800] Томас де Торквемада, испанский инквизитор, осудивший за восемнадцать лет (1480—1489 гг.) более ста тысяч человек. — Прим. переводчика.

[801] Roland Villeneuve. Dictionnaire du Diable. Pierre Bordas & Fils, 1989. Напомню только, что дело магических колец рассматривалось судом, который призвал к ответу ведущую телевизионной программы на телевидении. Это судебное разбирательство представляет интерес еще и потому, что правосудие впервые косвенно осудило глупость, а уже потом распространение заведомо ложной информации.

[802] Как указывается в статье «Inquisition», опубликованной в Encyclopaedia Britannica за 1960 год, было бы неточным утверждать, что инквизиция появилась только в XIII веке, ибо ее структуры начали формироваться с IV столетия, о чем свидетельствует вышеупомянутая расправа над Присциллианом, осужденная многими духовными лицами. «С X по XII век во Франции, Италии, Англии было казнено множество еретиков, закончивших свои дни на костре или виселице».

[803] Иоанн Златоуст (Хризостом) — константинопольский патриарх (с 398 г.), бичевавший пороки духовенства и призывавший к аскетизму. — Прим. переводчика.

[804] «Inquisition». Encyclopaedia Britannica. 1960.

[805] От греческого слова katharos — чистые, члены еретической секты, считавшей материальный мир порождением дьявола и изобличавшей католическое духовенство. — Прим. переводчика.

[806] Borislav Primov. Les Bougres — Histoire du pope Bogomile et de ses adeptes. Payot, 1975.

[807] Богомилы отрицали церковные обряды, хулили богатых, ненавидели царя, ругали старейшин, называли «мерзкими Богу» работающих на государя и господ. Они считали, что Сын и Дух произошли от Отца. У Бога, по их мнению, был еще сын Сатанил, низвергнутый вместе со своими ангелами за неповиновение на Землю. Он и сотворил жизнь на Земле и тело человека, но душу вдохнуть в него так и не смог, что сделал за него добрый дух. Презирая телесную оболочку, богомилы учили избегать удовольствия и побеждать плоть, считая брак делом дьявола. — Прим. переводчика.

[808] Манихеев, павликан и патаренов в Италии, катаров в Германии, альбигойцев в южной Франции. — Прим. переводчика.

[809] Византийский император Василий II Болгаробойца (958— 1025 гг.) ослепил 14 тысяч пленных, взятых после поражения болгар у горы Беласица, оставив на каждую сотню слепых по одному одноглазому поводырю. — Прим. переводчика.

[810] Borislav Primov. Les Bougres — Histoire du pope Bogomile et de ses adeptes. Payot, 1975.

[811] He путать с Космой Лемуаном, жившим пятью веками раньше.

[812] Цитируется Примовым.

[813] Рассказано Анной Комьен.

[814] Они проповедовали апостольское христианство и вели строгий высоконравственный и уединенный образ жизни. Поэтому сначала их называли «добрыми людьми», но также и «людьми темными», а после первого отлучения от церкви на соборе в Тулузе они стали зваться «тулузскими еретиками». — Прим. переводчика.

[815] Borislav Primov. Les Bougres — Histoire du pope Bogomile et de ses adeptes. Payot, 1975.

[816] В движении катаров тем временем намечался раскол из-за латентного конфликта между ортодоксами во главе с «папой» Никитой и еретиками-павликианами, исповедовавшими еще более строгий дуализм; во главе их движения стоял другой «папа», Петрарк или Петар; у обосновавшихся в Ломбардии павликиан был свой «епископ», некто Гаратус. Ортодоксы в конце концов обзавелись своим «антипапой» по имени Варфоломей. Все шло к тому, что даже без вмешательства Рима движение катаров раскололось бы на два или даже три течения.

[817] Цистерианцами назывались члены католического монашеского ордена по имени монастыря Цистерциум, располагавшегося недалеко от французского города Дижон. — Прим. переводчика.

[818] Jeffrey Richards. Sex, Dissidence and Damnation — Minority Groups in the Middle Ages. Routledge, Londres et New York, 1991.

[819] Там же.

[820] Один из последних бастионов альбигойцев на высоте 1 207 метров над уровнем моря; в настоящее время коммуна в Арьеже, насчитывающая 120 жителей. — Прим. переводчика.

[821] Созванный Иоанном XXIII и Павлом IV для усовершенствования церкви. — Прим. переводчика.

[822] В переводе — «братцы», создавшие полутайную организацию Братьев бедной жизни — Fratres de paupera vita. — Прим. переводчика.

[823] «Inquisition». Encyclopaedia Britannica. 1960.

[824] «Le Démon d’apres les scolastiques et théologiens postdrieurs». Dictionnaire de théologie catholique. Letouzey & Ané, 1924.

[825] Там же.

[826] Там же.