История дьявола: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вот тогда произошло смешение понятий, и поиски истоков дьявола потеряли всякий смысл. «Большинство его идей заимствовано у Платона, а оставшаяся часть была почерпнута из проповедей Иисуса»[745]. С наивным простодушием теолог попытался заставить замолчать Гомера, когда тот читал перед ним свое произведение:

«...Рассказывая о любви Ареса и золотокудрой Афродиты,

О том, как они вначале тайком встречались в пещерах Гефеста;

О подарках, которыми он ее осыпал, об опозоренном алькове и ложе Гефеста...»

Климент Александрийский воскликнул: «Замолчи, Гомер! Ты не воспеваешь красоту, а призываешь к адюльтеру. Мы и слушать не хотим о подобном разврате»[746]. В истории уже встречались подобные иконоборцы, ибо Тациан называл греческих философов пустыми болтунами, а Тертуллиан[747] проявил исключительную нетерпимость к греческой философии. Однако трудно себе представить Грецию без Гомера и других прославивших ее поэтов. И стремление заставить замолчать поэта, назвав его стихи, ни много ни мало, порнографическими, может лишь вызвать улыбку. И, наконец, удивительно, как еще греки после этого продолжали слушать Гомера. Но, тем не менее, наибольший интерес вызывает тот факт, что Климент оказался первым из отцов церкви, кто предал анафеме богов другой религии. «Пророческое слово, — указывал он, намекая на «Пророчества Сивиллы», — состоит в том, что все национальные боги являются по сути демонами»[748]. И это было то, что в народе зовут ловким обманом, ибо, оказавшись неспособными договориться между собой о том, кто же такой Сатана, святые отцы довольствовались тем, что решили навесить этот ярлык на другие божества: на Зевса, Юпитера, Ваала, Ахура Мазда... Их уловка была тем более уместной, что в первые столетия христиане довольно терпимо относились к отожествлению Иисуса с греко-римскими божествами: Аполлоном, Гераклом и даже с Дионисом. «Было особенно заметно... как фигура Геркулеса, выступавшего в то время в роли бога-спасителя, постепенно окружалась культовым поклонением, тем самым весьма напоминая христологию»[749].

Дионис также нашел сторонников в лице христиан; такой же культовый бог, как и Геракл, он, помимо того, был символом жизни, а трагическая гибель — его растерзали менады[750] — предвещала вечное возрождение. И неважно, что вакхические и элевсинские мистерии были празднествами во славу жизни и единения с природой, раз им еще не был знаком дьявол и Зло; они предваряли приход Христа Спасителя. Что же касается Орфея, то, как мы видели, он был поистине предтечей Христа, вплоть до эпизода посещения ада (см. гл. 8). И в этом нет ничего удивительного, ибо истоки Орфея следует искать в тех же азиатских источниках, оказавших столь значительное влияние на старозаветный иудаизм и мировоззрение кумранских отшельников и внесших неоценимый вклад в создание мифа о Христе. Так, христиане нашли брешь в греко-римской религии, ставшей в некотором роде их охранной грамотой.

В самом деле, в начале II века христианский прозелитизм[751] достиг таких заметных успехов, что это не могло не встревожить его противников. И начались гонения на христиан, не прекращавшиеся вплоть до восхождения на престол императора Константина. Особенно свирепствовали противники христиан после выхода римского указа от 257 года, когда было конфисковано общинное имущество и начались репрессии христианского духовенства и рядовых верующих на всей территории империи. В соответствии с указом смертной казнью карались верующие, придерживавшиеся христианских обрядов.

Используя в своих речах и проповедях религиозные термины и цитируя высказывания греко-римских философов, первые греческие христианские прозелиты, такие как, например, знакомый нам Клемент Александрийский, использовали так называемое греческое толкование (interpretatio Graeca), что не предполагало введения новых местных богов, а, напротив, позволяло сохранить существующие божества, но под другими именами и в обновленном виде. Именно этой традицией и можно объяснить тот факт, что греческие или греко-римские боги — и это кажется особенно удивительным в наши дни — были приняты народами, ранее поклонявшимися совсем другим божествам; так, в одной римской провинции Зевса отождествляли с Юпитером, а в другой — с Ваалом, богом-громовержцем и дамаскским водным божеством, или же Геракл назывался Нергалом, а Гера превращалась в Астарту[752]. Местным божествам давали греческие или римские имена, и наоборот, воспринятые населением греческие и римские боги приобретали черты и получали имена местных божеств.

Для понимания причин столь быстрого распространения христианства в провинциях следует не упускать из виду того обстоятельства, что греки и римляне называли чужих богов именами небожителей, которых они почитали до возникновения христианства. Именно об этом забывают ученые при изучении античных религий. В самом деле, народы, жившие в конце старой и в начале новой эры, были убеждены в том, что все божества выполняют одни и те же функции и только именами, и какими-то второстепенными чертами отличаются друг от друга. Повсюду чужих богов принимали за своих, как, например, в Риме, где египетская богиня Исида стала, бесспорно, самой любимой из всех чужеземных богинь. Считавшуюся богиней супружеской верности, материнства и плодородия, ее отождествляли с Деметрой, Афродитой, Артемидой, Персефоной, Афиной, фригийской Семелой, критской Артемидой[753]. И случилось так, что Иисус отождествлялся не только с Гераклом, но и с Аполлоном и Дионисом. Одним из самых известных памятников подобного синкретизма является статуя III века, выставленная в музее Ватикана. Она изображает Иисуса в обличье безбородого доброго пастыря Аполлона с ягненком на плечах.

Эллинистское население тем легче воспринимало христианство, чем больше оно опиралось на местные традиции и проходило под знаком interpretatio Graeca и сопровождалось обращением к грекоримской религиозной практике, представляя новую религию продолжением и кульминацией греческой религиозной философии. Однако путь страстных проповедников Евангелия отнюдь не был усыпан розами, ибо их деятельность распространялась на довольно обширную территорию — от Геркулесовых Столпов до Понта, где издавна обосновалась греческая диаспора, которой, как нам известно, была чужда концепция дьявола.

Это обстоятельство затруднило создание какой-либо стройной теории о дьяволе. По мере того как христианские проповедники разворачивали свою деятельность, они встречались все с большими трудностями. В самом деле, к концу III века все население Малой Азии и большинство жителей таких провинций, как Армения, Вифиния, Фригия, Писидия, а также древнего Карфагена были обращены в христианство. В Греции и почти по всей Италии, а также в Дакии, Паннонии и Норике поклонялись Иисусу Христу. Христианство уже проникло в Бельгию, Германию и достигло отдельных территорий Англии.

Другими словами, миссионеры пришли с Евангелием в руках к кельтским народам, которые также не воспринимали концепцию дьявола (см. гл. 7). Распространение идей Иисуса было, возможно, делом нелегким и даже часто опасным, однако вероучение оказалось притягательным для широких народных масс, ибо отвечало их чаяниям, о чем свидетельствовала динамика распространения христианства. Однако, когда речь заходила о дьяволе, проповедники сразу же попадали впросак.

Кроме того, христианские миссионеры наталкивались, в особенности на востоке Римской империи, на утвердившийся здесь еще в VI веке до н.э. митраизм[754], ибо культ бога Митры необычайно походил на христианство и грозил уничтожить в самом зародыше зарождавшееся христианство, ибо митраистский дуализм лег в основу философского течения, пустившего глубокие корни у евреев, и в частности, у эссенов, который известен христианам как гностицизм.

И опасность представлял вовсе не митраизм как таковой, по крайней мере в греко-римском варианте[755]; культ Митры, хотя и распространился на довольно обширной территории империи, никак не мог конкурировать с христианством, ибо практиковался одними только мужчинами, большей частью солдатами. Такое близкое к христианству религиозное течение, как гностицизм, тем не менее значительно отличалось от него. Следует отметить, что эта довольно сложная доктрина[756] включала понятие Зла, материально воплощенного в действительности[757]. Зло, а следовательно, Сатана — категории предвечные: в начале были «Свет и Тьма, а посреди них Дух».

Такое толкование Зла и дьявола по многим причинам не устраивало правоверных христиан, ибо, согласно этой доктрине, воплощающему Добро божественному началу, то есть Господу Богу, отводилась второстепенная роль. Коме того, представляя материальный мир как сферу деятельности Сатаны, гностицизм[758] принижал или же отвергал миф о воплощении Сына Господнего в образе Иисуса. Явившись на землю в человеческом образе, Иисус попадал непосредственно в империю Зла. И та и другая концепции казались христианам совершенно неприемлемыми. И самое главное, дьявол оставался в выигрыше до самого конца Света, ибо все человечество оказывалось его заложником.

Необходимо отметить, что некоторые апологеты христианской религии, такие как уже известный нам святой отец Тациан, внесли свой вклад в доктрину гностицизма[759]. Возможно, это было его ошибкой, которую повторили другие философы, но, что еще хуже, некоторые Евангелия (в те времена их насчитывалось больше четырех, ибо еще не был принят декрет Геласия[760], например, Евангелие от Иоанна включало чисто гностические сентенции. Именно на его страницах можно прочитать такие слова Иисуса: «Я не буду с вами больше говорить, ибо приближается повелитель этого мира». Это означало, что Иисус признавал верховенство Сатаны над нашим миром и все, что утверждали гностики, было правдой! Как известно, Евангелие от Иоанна едва ли избежало цензуры папы Геласия.

Так, наиболее известный и, безусловно, самый типичный из гностиков философ-еретик Маркион[761] выдвинул во II веке идею о том, что истинного воплощения Иисуса в земном существе вовсе не было, и, следовательно, он не был распят на кресте и не принял мученическую смерть, а вместо него казнили кого-то другого. На страницах нашей книги невозможно изложить основополагающие принципы гностицизма ввиду их сложности и большого числа вариантов, предлагаемых разными философами. Среди авторов можно назвать таких теологов, как Карпократ, Василид, Валентин. Каждый из них имел свою философскую школу, и чтобы привести перечень основанных гностиками сект и перечислить выдвинутые ими идеи и теории, не хватило бы и целой энциклопедии. Однако мы все же должны обратить внимание на один неопровержимый факт: очень скоро последователи Павла усмотрели в гностицизме еще более опасного врага, чем «язычество», ибо он зародился в том же чреве, что и христианство.

И эта опасность представлялась особенно серьезной еще и потому, что сам основатель церкви Павел дал возможность гностикам усомниться в его учении. Не сам ли Павел признал за Всевышним «оплошность», состоявшую в том, что Бог послал на землю Иисуса, придав ему облик грешного человека? Другими словами, на Иисуса легло пятно! Иисус стал жертвой Сатаны! Прощай, концепция незапятнанного Создателя! Теперь уже не до его божественной сущности! Можно представить, какое негодование охватило Климента Александрийского, когда Василид выдвинул эту идею. Однако в текстах Павла гностики смогли найти другую брешь: ибо именно Павел обрек плоть на вечное проклятье своим заявлением: «Ни кровь, ни плоть не унаследуют царство небесное».

Вплоть до V века гностики не давали спокойно спать отцам церкви: если бы они приняли концепцию дьявола гностиков, то обрекли бы себя на вечную головную боль, а понятия греха и искупления не стоили бы и медного гроша. Большое число проповедников гностического толка, претендовавших на роль мессии, во главе с Симоном Магом[762], которого посетил Иисус в Самарии, вывели наконец из терпения отцов раннехристианской церкви. Противоядие против учения гностиков было тем более необходимо, что те же люди, которых отцы церкви считали своими союзниками, как, например, заклятый враг Рима, мятежный предводитель второго антиримского восстания Симон Бар-Кохба[763], поначалу благоволивший к христианам, а затем объявивший себя истинным мессией, подвергал христиан в Палестине зверским пыткам до тех пор, пока они не отрекались от своей веры и не проклинали Иисуса. И даже ученики Иоанна Крестителя, объявившие о пришествии Иисуса, признали себя злейшими врагами христианства. И гонители христианства оказались живучими! Последователи Симона выступали со своими проповедями еще в III веке, а последователи Иоанна Крестителя «дожили» до начала XX века.

Борьба велась с переменным успехом, и мы многого бы не узнали, если бы не такие отцы церкви, как Иреней, Ипполит или Эпифаний, которых не раз пытались сломить, предавая анафеме и запрещая христианам слушать проповеди или читать их труды. Следует отметить, что за время борьбы против такой «чумы», какую являл собой для христианства гностицизм, были вписаны многие страницы в религиозные книги по всей империи от Александрии до Эфеса и израсходовано немало риторического пафоса. И продолжавшаяся на протяжении пяти веков борьба закончилась победой, ибо гностицизм в конце концов почил в бозе и едва ли не был забыт навсегда, если бы случайно в Египте в 1945 году не была обнаружена библиотека, насчитывавшая шестьдесят уцелевших от цензуры трактатов гностиков. По значению эта находка не уступает открытию еврейских рукописей Мертвого моря.

«Если гностицизм и взял верх, — справедливо заметил Марсель Симон[764], — то это произошло из-за своеобразия христианства, ослабленного синкретизмом». Для раннехристианской церкви оказался неблагоприятным тот факт, что гностики ничем не рисковали: их никогда не подвергали гонениям, ибо они были слишком близки к имперским религиям. У них были все шансы победить.

Однако недаром гностиков прозвали чумой! Впрочем, расколы и ереси возникали на протяжении всей истории христианства. Первый глубокий раскол в христианском мире произошел по вине Антиохийской школы, основанной священником из Александрии Арием, вступившим в конфликт со своим епископом по поводу божественной сущности Христа. Высланный из Александрии, Арий распространял по всему Средиземноморскому бассейну идеи, крамольные для так называемых правоверных христиан. Арий проповедовал, что, согласно Ветхому завету, было время, когда Иисуса не было; Христос пришел после Отца, создавшего его из ничего; если Иисус и был Богом, то только второстепенным. Сын был единственным творением Отца, и «все остальное было непосредственно сотворено Сыном по воле Отца»[765]. Таким образом, рушилась вся христианская теология, прошедшая тернистый путь от древних ортодоксальных христианских верований. И, помимо всего прочего, почти исчезло понятие дьявола, поскольку последний был, как и все небесные создания, творением Иисуса.

Можно представить, какое возмущение поднялось среди отцов церкви. Сам Константин руководил созванным в 325 году вселенским собором в Никее (к которому, надо заметить, западные христиане не проявили должного интереса, ибо им давно уже надоели распри в восточной и прежде всего в византийской церкви). И, по всей вероятности, Византию волновала не столько новая концепция дьявола, сколько новое толкование Иисуса, как известно, отодвинутого Арием на второй план. И всякий раз, когда возникали споры вокруг происхождения Иисуса, тут же пересматривалась позиция дьявола.

В те времена возникли и распространились другие еретические течения, такие, как, например, монархический адоптационизм, выдвигавший идею о том, что Христос не всегда располагал прерогативами божества, а был возведен в ранг Бога за свои заслуги посредством особого рода приобщения к Отцу. Основателем этой доктрины в Риме стал некий Феодот Византийский, прозванный «кожевником»[766]. Он утверждал, ссылаясь на евангельские тексты, и в частности, на Евангелие от Матфея, что Иисус начал творить свои чудеса лишь после «усыновления»: «Да будет прощение тому, кто злословит о человеческом сыне, но не простится тому, кто хулит Святого духа» (XII; 32). В Евангелии от Иоанна говорится также: «И вы решили меня убить, меня, человека, который глаголет истину» (VIII; 40). Оказавшись довольно живучей, эта ересь нашла последователя Феодота Византийского в лице другого Феодота, также из Византии, по прозвищу «банкир». Просуществовав вплоть до середины IV века, эта ересь оказала определенное влияние на концепцию дьявола. Понятие искупления, если о таковом вообще могла идти речь, значительно сузилось, и человечество оказалось игрушкой в руках Сатаны, точно также, как на заре своего существования.

Подобной ересью было также учение эбионитов[767], имевшее много общего с раннехристианским адоптационистким течением. Отвергавшие школу Павла эбиониты, очевидно, считали Иисуса обыкновенным человеком и не признавали павликианской[768] концепции искупления.

Перечисляя распространенные на заре христианства всевозможные ереси, нельзя не упомянуть о преданных анафеме и подвергавшихся гонениям религиозных движениях первого столетия, начиная с учения Симона Мага, соперничавшего с Иисусом среди определенной части ранних христиан. Основатель сирийско-самаритянской секты симониан гностического толка, претендовавший на роль мессии, проповедовавший, что страсти Иисуса носили лишь мнимый характер, Симон отвергал все пророческие заповеди, считая их наветами возжелавших закабалить человечество ангелов, которым вовсе не были ведомы намерения Бога[769]. При всей несостоятельности его запутанной доктрины, в ней все же не нашлось места дьяволу, ибо здесь и речи не могло идти об искуплении, да и личность самого Симона была окутана мифами, как самого Господа Бога, чьи замыслы не смог бы разгадать никакой дьявол!

К этому списку можно было бы еще добавить и происходившую от вавилонских эльсезаитов, то есть ведущую начало от мандеев, полухристианскую секту сабинов, тем не менее антихристианской направленности, то есть гностического толка, ибо слово «мандеизм» происходило от гностического понятия mandaje. Это весьма своеобразное религиозное вероучение черпало идеи из семитских источников Месопопотамии и Ирана. Ибо эссенизм ушел своими корнями в маздеизм, и сабины были эссенами дуалистского толка, практиковавшими крещение и свято верившими в то, что все вокруг было раз и навсегда поделено между Добром и Злом: на мир света, заселенный бесполыми божественными ангелами, и мир тьмы, ставший пристанищем злых духов женского пола.

Было бы ошибкой с нашей стороны утверждать, что это второстепенное еретическое движение делало погоду в раннехристианской церкви, которая была занята решением других, куда более насущных вопросов, чем сабины, которых еще называют христианами святого Иоанна Крестителя, провозгласившими себя последователями именно того пророка, кто крестил Иисуса! Однако брошенный в застенок Иоанн Креститель посылает гонцов к Иисусу, чтобы спросить его: «Ты и правда тот, кого мы все ждем, или же мы ждем кого-то другого?» Иисус не был для сабинов ни мессией, ни Сыном Божьим, в то время как еврейский бог Адонаи[770] считался среди них злонамеренным божеством[771]! И, чтобы все это не выглядело бездоказательным, создавались Евангелия! Куда же отнести Сатану сабинов, поскольку сам Адонаи был злонамеренным божеством? И что делать с их дьяволом, который к тому же был женского пола?

В заключение следовало бы добавить несколько слов о той притягательной силе, которой обладало распространившееся среди христиан восточных провинций Римской империи религиозное движение, основанное сыном парфянского князя Мани[772] и иудо-христианки. Его доктрина, также ведущая начало от маздеизма, стала еще одним синкретизмом, чем-то средним между зороастрийским ведизмом и иудо-христианством, ибо Мани решил объединить в одной доктрине школы Будды, Заратустры и Иисуса. На первый взгляд, манихейство предложило в новой форме старую концепцию деления мира на свет и тьму, введенную Заратустрой. Однако Мани привнес в нее свою поэтическую струю: борьбу света против сил тьмы.

И к движению манихеев примкнули те верующие, которые не могли в душе согласиться с тем, что к мучительной смерти у позорного столба был приговорен истинный Сын Божий. Идея сама по себе была превосходной, ибо наконец-то объединяла три восточные религии. К ней примкнул даже сам Августин Блаженный. В случае победы она давала возможность одновременно поклоняться Иисусу и Будде. Однако на горизонте уже показался зловещий отблеск костров. Мани был брошен в тюрьму и приговорен к мученической смерти. Его сподвижники и ученики разделили тяжкую участь проповедника и были замучены или отправлены на костер. Ибо нельзя было допустить, чтобы дьявол — о чем, однако, говорил Иисус и во что верили манихейцы — был князем этого мира.

[745] «Clement d’Alexandrie». Dictionnaire encyclopédique du christianisme ancien, т.1. Cerf, 1990.

[746] «Exhortation to the Greks», IV, in Clement of Alexandria. The Loeb Classical Library, Harvard University Press, Cambridge, Mass & William Heinemann, London, 1982.

[747] Тертуллиан Квинт Септимий Флоренс (160—220 гг.), один из основателей христианского богословия — Прим. переводчика.

[748] «Exhortation to the Greks», IV, in Clement of Alexandria. The Loeb Classical Library, Harvard University Press, Cambridge, Mass & William Heinemann, London, 1982.

[749] Marcel Simon. La Civilisation de I’Antiquité et de christianisme. Arthaud, 1972.

[750] Их также называли вакханками. — Прим. переводчика.

[751] Стремление обратить в свою веру. — Прим. переводчика.

[752] Maurice Sartre. L’Orient romain. Le Seuil, 1991.

[753] Там же.

[754] Древняя религия, основанная на культе Митры, древневосточного индо-иранского бога света и Солнца. — Прим. переводчика.

[755] «Греко-римский бог Митра имеет весьма отдаленное отношение к своему иранскому предку, хотя их связь и не подлежит сомнению», — пишет Сартр (в своем труде L’Orient romain), цитируя других авторов.

[756] От греческого слова gnostikos — «познающий», гностицизм включал в себя понятия платонизма и стоицизма в сочетании с проявлениями восточных религий. Рассматривал Иисуса Христа как промежуточное существо между Богом и греховным миром, признавал мистические способы познания божественной сущности. — Прим. переводчика.

[757] «Gnose-gnosticisme». Dictionnaire encyclopédique du christianisme ancien, т.1. Cerf, 1990.

[758] Существует множество замечательных работ о гносисе и гностицизме; из них самыми известными являются следующие: H. Leisegang. La Gnose. Petite Bibliotheque Payot, 1951. R.M. Grant. La Gnose et les origines chrétiennes, Petite Bibliothèque Payot, 1964. H.Ch. Puech. En quète de la gnose, vol. 2 Gallimard, 1978. В своих работах ученые дают оценку такому незаурядному явлению, каким был гностицизм, названный когда-то отцами церкви «эллинистической чумой» христианской религиозной философии. Например, Грант рассматривает гностицизм как выражение страха евреев перед катастрофами, постигшими их в период между 70 и 135 годами (неоднократные разрушения Иерусалима). Хотя подобное толкование возникновения гностицизма и не лишено основания, но, похоже, этот страх лишь укрепил восприимчивость к учению гностиков, а не создал их, ибо известно, что эти школы гностиков образовались значительно раньше. Лейзеганг, в свою очередь, идет дальше и рассматривает египетские, греческие и средневосточные (малоазиатские) источники. Он не исключает возможность существования азиатских источников. Однако не может не вызвать удивления приведенная им цитата Иренея, который во II веке принимал участие в опровержении гностицизма. В самом деле, для него гносис, как непосредственное интуитивное богопознание, своего рода озарение, «приносил человеку духовное искупление и осознание первичного «я», что, по словам Марселя Симона, «освобождало индивидуума от оков материального мира и открывало путь истинный». Это совпадало с целями буддизма. Как мне кажется, ученые до сих пор упускали из виду или же недооценивали значение влияния буддистcкого учения, которому следовал Александр по возвращении в Грецию в IV веке до н.э.

[759] «Tatien». Dictionnaire encyclopédique du christianisme ancien. Cerf, 1990.

[760] Геласий I (492—496 гг.) — папа римский. — Прим. переводчика.

[761] Теолог (85—180 гг.), имел много последователей. — Прим. переводчика.

[762] Основатель сирийско-самаритинской секты гностиков (I век), его отождествляли с волхвом Симоном, претендовавшим на роль мессии. — Прим. переводчика.

[763] В переводе «сын звезды».

[764] La Civilisation de l’Antiquité et de christianisme. Arthaud, 1972.

[765] «Arius, arianisme». Dictionnaire encyclopédique du christianisme ancien. Cerf, 1990.

[766] В III веке возникло так называемое «монархическое» религиозное течение, сформировавшееся на основе раннехристианского учения партиципатизма, стоявшее также за пересмотр уже сложившихся взглядов об организации космоса. Его последователи назывались савелианами, по имени пресвитера Савелия, предположительно родившегося в Ливии. Савелиане оспаривали теорию Оригена, согласно которой существовало три божественные ипостаси: Отца, Сына и Святого духа. Как проповедовали савелиане, если Христос, согласно теории Оригена, отождествлялся с божественной сущностью, то он оказывался вовлеченным в страдания и крестные муки, что было совершенно недопустимым. Они стояли за единство божественной ипостаси, проявлявшейся то в Сыне, то в Святом духе. По их мнению, Отец и Сын были эманациями одного и того же Логоса. См. Dictionnaire encyclopédique du christianisme ancien. Cerf, 1990. Marcel Simon. La Civilisation, de l’Antiquité et de christianisme. Arthaud, 1972.

[767] Вопреки утверждениям некоторых ученых, это название не имеет никакого отношения к общепризнанному еретику по имени Эбион и происходит от древнееврейского слова, означавшего «бедный умом», то есть «идиот». Епифаний Саламинский считал, что ересь эбионитов возникла на фоне движения эльсезаитов, зародившегося в Парфянском царстве. Этот вывод в наши дни оспаривается, что говорит о том, что пришло время вторично пересмотреть, ибо движение эльсезаитов было исключительно христианским течением эсенистского толка, которое возникло не в Парфянском царстве, а скорее всего в Вавилоне, завоеванном в те времена парфянами. Об этом движении стало известно, когда в 220 году Алкивиад Арамейский привез в Рим манифест эльсезаистов. Двадцать лет спустя об эльсезаистах упоминает Ориген, рассказывая о прибытии одного из основателей этой секты (Eusebe de Cesaree. Histoire ecclésiatique, VI, 38. The Loeb Classical Library).

[768] Павликиане утверждали в VII веке, что существовало царство духовное (добра) и материальное, где балом правил Сатана, — Прим. переводчика.

[769] Нам известна теология Симона Мага из высказываний Иренея («Adversus haereses», I, 16, 1) и Ипполита, который, возможно, цитирует полностью Apophasis megale, или Великое слово секты симониан. Описание симонианства Иренеем носит вторичный характер, ибо он использует более поздние источники.

[770] Имя божества Яхве в Ветхом завете — Прим. переводчика.

[771] Encyclopaedia Britannica, 1960. «Mandéisme, mandéen». Dictionnaire encyclopédique du christianisme ancien. Cerf, 1990.

[772] Основатель манихейства (216—277 гг.). Мани проповедовал, что в мире происходит постоянная борьба света и тьмы, Бога и дьявола. Задача человека состоит в борьбе за торжество света путем соблюдения аскетизма, безбрачия, отрицание богатства и пр. — Прим. переводчика.