— Ладно, убедили, Любовь Васильевна. Поедете вы в Америку! Не злитесь! Мы для вас место выделим.
— Нет, Арсений Борисович, — покачала головой я, — от нас была заявлена делегация. И мы поедем все вместе. Или не поедем вообще. А одна я ехать не хочу. Мне и здесь нормально.
Я посмотрела на него и чуть насмешливо улыбнулась:
— Вот такая моя позиция, Арсений Борисович.
Он вдруг тоже улыбнулся, задорной мальчишеской улыбкой:
— А вам палец в рот не клади! Сколько у вас там людей?
— Десять, — сказала я.
Он поморщился, что-то задумчиво прикинул и выдал вердикт:
— В общем, девять мест мы вам выделим, Любовь Васильевна. Уж кого-то одного придётся оставить на следующий раз. Сами там порешайте. Мне и так сейчас целую войну выдержать придётся. Но девять человек поедут. Даю слово. Только не пишите никаких писем.
— Вот и прекрасно, — я тоже улыбнулась. — Спасибо, что приняли нашу позицию.
— Вы в ЛДПР? — вдруг спросил Благообразный, многозначительно взглянув на мой значок.
— Да. Сегодня вступила, — широко улыбнулась я.
— А зачем это вам? — удивился он.
— Хочу вернуть СССР, — улыбнулась я ещё шире, чтобы он не понял, шучу я или говорю серьёзно.
Примерно через час, уже перед самым отъездом, прибежал взъерошенный и взволнованный Всеволод. И сразу напал на меня:
— Люба! Ты что устроила⁈
— Боролась за финансирование, — развела руками я, а Марина и та. Вторая женщина посмотрела на меня с любопытством.
— Ты зачем с Романом Александровичем так разговаривала⁈
— А нечего всяких своих жён и дочерей катать за наш счёт! — в ответ выпалила я. — Деньги выпросила я. была конкретная цель поездки на конкретных людей. Из нашей общины! А с чего это ехать будут какие-то посторонние люди?
— Вы тоже посторонний человек, Любовь Васильевна, — едко сказала лучезарная Марина, но Всеволод от неё отмахнулся:
— Как тебе удалось убедить Арсения Борисовича? — спросил старейшина и с подозрением посмотрел на меня.
— Мне не пришлось никого убеждать, — отмахнулась я и пожала плечами, — я высказала свою точку зрения на ситуацию и Арсений Борисович согласился. Вот и всё.
— И ты мне рассказать об этой точке зрения не собираешься, я смотрю? — напрягся Всеволод.
— Мы договорились с Арсением Борисовичем, что он дает финансирование на девять человек, а я меняю мнение на противоположное, — хохотнула я и полезла на своё место в подъехавший за нами автомобиль.
Этот непростой серый день, наконец, сменился беззвучным вечером, наполненным холодноватым уже чистым воздухом и запахами сухой травы. Вялый солнечный свет ещё цеплялся за верхушки пожухлых деревьев и за крыши домов, но потихоньку всё же начинал сдавать позиции. Где-то из окна на третьем этаже лилась грустная песня про седую ночь, а у подъезда, на лавочке сидели старушки-соседки и яростно что-то обсуждали. Я подошла, и они резко умолкли и уставились на меня.
— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась я и уже хотела зайти в подъезд, как Клавдия Тимофеевна вдруг едко сказала:
— А что это ты, Любаша, опять за старое взялась?
Я с недоумением уставилась на неё. Клавдия Тимофеевна, невзирая на то, что с виду вся казалась эдакой благообразненькой и пухленькой, на самом деле была въедливая, как серная кислота, и отличалась суровыми гренадёрскими ухватками.
— Вы о чём? — решила уточнить я.
— Что же ты Ивановну, соседку свою старую, обижаешь? — крякнула Варвара Сидоровна и суетливо поправила кулёчек с какими-то семенами, который она держала перед собой на коленях и теребила туда стручки. Это была коренастая юркая старуха с крепкими, словно доски, ладонями и пытливым взглядом.