Война на Финском побережье 1854-1855 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Генерал-губернатор Берг внимательно следил за «фрондой» и особенно интересовался её сношениями с финляндскими эмигрантами, удалившимися в Швецию, где они содействовали пропаганде панскандинавизма, желая вовлечь в её сети также и Финляндию. Разные политические выходки «университетских» повели к тому, что Государь повелел ничего важного впредь не предпринимать в университете без ведома генерал-губернатора. Однако, и действиями гр. Берга Император Александр 11 остался не вполне доволен. Отголоском университетских фантазеров явилась также нашумевшая в свое время так — называемая «история в Телэ» (предместье Гельсингфорса). Она сводилась к тому, что университетская молодежь на обеде с обильным возлиянием принялась за тосты с шутками и остротами политического характера. Поднимались бокалы за «наихристианнейшего султана Турции», за его союзников, за маршала Канробера, за ген. Берга и др. (Остроты были построены, между прочим, на том, что среди прислуги ресторана оказался кельнер Канн Роберт, а среди пировавших — Эдвард Берг, впоследствии известный финляндский публицист). В речах было много дерзости, а в поведении — много бестактности. Далеко не все финляндцы одобрили «историю в Телэ». Ген. Берг стал думать о реформе университета. Проф. Рейн, описывая эту историю, говорит, что «только политическая наивность» могла усмотреть в ней юношескую шутку. Генерал-губернатор энергично принялся за уничтожение зла, корнем которого «были, — по словам Рейна, — все-таки те глупцы и пустые фантазеры, которые ввели смуту в финляндском обществе».

В мае 1855 г. генерал-адъютант (Берг) сообщил министру статс-секретарю гр. Армфельту о существовании в Финляндии общества, возбуждающего край против нашего правительства. В декабре того же года ген. Берг донес военному министру о том, что Квантен опубликовал в Швеции брошюру об учреждении союза Скандинавских государств, в состав какового должна была, по мысли автора, войти также и Финляндия. «Я представил, — прибавляет ген. Берг, — эту брошюру канцлеру, который ответил, что считает ее столь же опасной, как бомбардирование. Из приложенного письма увидите, что лорд Пальмерстон, по своим революционным взглядам, ухватился за эту идею, чтобы придать ей значение. Не лишне прибавить, что английское правительство подхватывает революционные идеи повсюду, где можно».

Догадки ген. Берга основывались на сообщении Кудрявского из Гамбурга (от 22 дек. 1855 г.). Кудрявский писал, что во время поездки ген. Канробера в Стокгольм, в «Times» появилось письмо за подписью «Норвежец» («Norvégien»). Оно впервые привлекало внимание общества Англии к Финмаркену, который вслед затем сделался поводом к ноябрьскому трактату, заключенному союзниками с Швецией. Теперь «Times» поместил новое письмо того же «Норвежца», который есть никто иной, как лорд Пальмерстон. Он (лорд) убедился, что финляндцы выразили отвращение к новому подчинению их Швеции, а потому стал изыскать иное средство, к ограничению захватов России, чем отнятие от неё Финляндии. Это средство следующее: надо объявить отмену постановления 1852 г. о престолонаследии Дании и создать Скандинавский союз таким образом, чтобы после смерти или отречения нынешнего короля Дании, три королевства были поставлены под управление династии Бернадотта. Вот о чем, — прибавляет Кудрявский, — мечтают теперь западные державы и возможно, что эта тройственная уния была предметом разговора ген. Канробера. Во всяком случае обращает на себя внимание, что этот «Норвежец» всегда является предвозвестником того, что вскоре затем исполняется в этих странах.

В то же время ген. Ф. Берг доносил военному министру, что Швеция вооружается для будущей войны с Россией, стокгольмские газеты поддерживают воинственное настроение и шведский флот, как говорят, должен быть готов к выступлению в море 1 марта (1856 г.). Все это ставилось в связь с приготовлениями в Англии, где намеревались выслать в Балтику 204 судна, сверх французских. На случай присоединения Швеции к нашим врагам, при возобновлении военных действий, ген. Берг излагал свои предположения и говорил, что на Финляндию следует при этом обратить особое внимание.

К предположениям Кудрявского поучительно прибавить, что Наполеон III, во время посещения Англии в 1857 г., в разговоре с лордом Пальмерстоном, выразил, что он, император, рад тому, что имел возможность в настоящий свой приезд пролить свет на один из важнейших вопросов, а именно на Скандинавский. «Он заявил лорду Пальмерстону, что население желает слития трех государств севера, но что он опасается, как бы, в случае соединения Дании с Швецией, Англия не воспротивилась бы овладению Гольштинии Пруссией, дабы последней не досталась бесподобная Кильская гавань, на что лорд Пальмерстон ответил ему: «Нисколько».

В Англии знали также о желании Швеции возвратить Финляндию, и в тоже время там было известно, что более благоразумные шведы понимали последствия такого воссоединения, когда им опять пришлось бы стать лицом к лицу с Россией, по уходе союзников из Балтики. Англия и Франция сознавали трудность гарантировать Швеции обладание Аландскими островами и Финляндией. Английский же историк Балтийской кампании находил, что Швеции можно было помочь: для этого надлежало поднять Финляндию против России. Надо полагать, что это мнение являлось не его личным, а разделялось и другими на Западе, где положение Финляндии в то время подвергалось частым обсуждениям и где группа людей усматривала, что нужно было отнять Финляндию у России, а не бороться с ней в Крыму.

Парижский мир 1856 г. разрушил воздушные замки маленькой финляндской фронды, но был момент, когда осуществление программы Квантена казалось несколько вероятным. Это — период переговоров, которые вела Франция, с целью вовлечения Швеции в Восточную войну.

Намерение Швеции принять участие в войне, естественно, возбудило большой интерес в Финляндии. Что думала по поводу этого обстоятельства фрондировавшая оппозиция легко, конечно, представить. Но даже для более спокойных людей, воззрения которых совершенно расходились с кучкой увлекавшихся, франко-шведские переговоры дали обильную пищу для соображений всякого рода. Вопрос о войне или мире, после падения Севастополя, продолжал всю осень обсуждаться в финляндском обществе, — как свидетельствует очевидец Авг. Шауман. К газетным известиям сделались еще более внимательными Русские и иностранные издания усердно прочитывались в Гельсингфорсском клубе, который помещался тогда на углу Эспланады и Унионской улицы (где теперь дом Эдлунда, а тогда был дом Ушакова). Клуб посещался также и русскими офицерами. Реляции и телеграммы, печатавшиеся в «Русском Инвалиде», финляндцам приходилось сообща и не без усилий «дешифрировать», в виду слабого знания ими русского языка. По прочтении газет начиналась политическая беседа. Но так как вполне откровенный политический разговор неудобно было вести в стенах клуба, в присутствии пестрой толпы его посетителей, то собеседники выходили на улицу, особенно в тех случаях, когда им приходилось обсуждать какой-либо текущий вопрос или дело, касавшееся Финляндии. Сам Авг. Шауман обменивался мыслями со Снельманом, во время прогулок по улицам от клуба до квартиры последнего. Подобные прогулки были особенно в ходу в ноябре (1855 г.), в период поездки Канробера в Стокгольм. О том, что поездка генерала Канробера весьма заметно отозвалась на настроении в Финляндии, и особенно на университетских кругах, свидетельствует также генерал-губернатор Ф. Ф. Берг в письме к гр. Армфельту (от 5-го (17-го) ноября 1855 г.), хотя имелись основания предполагать, что миссия Канробера была не более, как ловким шахматным ходом со стороны Наполеона, дабы побудить Россию к принятию проектированных условий мирного договора. «Миссия ген. Канробера, — писал ген. Берг, — сильно волнует молодую университетскую Финляндию и еще некоторых в крае. Если миссия этого генерала не будет иметь благоприятных результатов в интересах врагов, то все стихнет здесь на некоторое время» ...

Участие Швеции могло быть богато разными последствиями, почему даже такой серьезный человек, как Снельман, подвергал его внимательному обсуждению.

Некоторые свои мысли по этому вопросу Й. В. Снельман имел случай высказать в статье, направленной против финских симпатий к полякам 1863 г. Участие Швеции прежде всего создало бы, по его мнению, братоубийственную войну, так как естественно, что союзники неизбежно направили бы шведские войска в Финляндию. Однако, Швеция не извлекла бы особых выгод для себя, так как первым результатом её участия явилась бы блокада финских берегов, а такая блокада не может быть желательна Стокгольму. Союзникам также не выгодно было бы производить высадку на финскую землю, ибо редкое население края и отсутствие предметов первой необходимости для пропитания десантного отряда, неизбежно побудило бы неприятеля не позже ноября оставить край. Если население Финляндии в 1808 и 1809 годах скрывалось в леса при приближении собственного войска, то тем более оно сделало бы это, при виде неприятеля. Наконец, не извлекла бы пользы из войны и сама Финляндия. Среди других народов война подымает чувства национальности и самостоятельности, но для этого необходимо обладать прежде всего политической независимостью и правом собственной защиты, чего у Финляндии не имеется. Наиболее же возмущался Снельман толками о нейтралитете, которые особенно были в ходу в 1863 г., и удивлялся, как могла возникнуть подобная несообразная мысль. Вообще он очень горячо осуждал тех своих соотечественников, которые дали Западу повод желать создания из Финляндии «второй Польши», а в этом повинны были, по его словам, именно сами финляндцы.

В общей массе финляндцы признавали свой долг, и конечно, понимали свои обязанности. Известный финляндский деятель Ирье-Коскинен написал впоследствии (в 1876 г.) особую статью о «долге народной признательности». В ней он заявил, что на финском народе лежит долг признательности к русским и притом не малый. Дружеское сожительство под одной кровлей изменило и прежние понятия о России, и прежние отношения к Швеции. «Конечно, — продолжает он, — неприятна мысль, что мы (т. е. финны) когда-нибудь можем встретить с оружием в руках наших прежних товарищей, шведов, но... такова действительность. Многое изменилось и должно было измениться с того памятного дня, когда Дёбельн в благодарственной прощальной речи к финским войскам, уплатил финскому народу долг признательности со стороны Швеции».

Во время Восточной войны одному финну (Ирье-Коскинену?) случилось беседовать со шведским офицером. Предметами разговора были приезд Канробера в Стокгольм и вероятные последствия этого приезда. «А что вы станете делать, когда мы вступим в Финляндию? — спросил швед у финна. — Как что!? Станем стрелять в вас, — ответил последний. — Офицер сначала изумился, но потом выразил должную дань уважения ответу».

В Финляндии долгое время прожил шведский майор Мильберг и потому успел ознакомиться с господствовавшим настроением в крае. По возвращении в Стокгольм, он в присутствии короля высказал свое убеждение, что шведы плохо будут встречены в Финляндии, где народ искренно предан своему Государю.

Дабы финский народ во время Крымской войны исполнил свой долг по отношению к России, приняты были некоторые меры. Духовенство напоминало о повиновении властям и о признательности к России. В этом отношении в свое время заслужила внимание начальника края речь пробста Берга, произнесенная в далеком Улеоборге (16-го (28-го) авг. 1854 г.), при приводе к присяге вновь призванных солдат: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога и существующие власти от Бога учреждены. Посему противящийся власти, противится Божию постановлению. Итак, будьте покорны всякому человеческому постановлению ради Господа... Вас призвали; вас называют воинами — значит вы должны быть первыми и ближайшими исполнителями Монаршей воли и повелений... Истинный воин не вмешивается в дела житейские, а только угождает военачальнику. Но тот, кто подвизается, не будет увенчан, если подвизается, незаконно... Скипетр нашего края в деснице Государя Императора и Самодержца Всеросийского, но я спрашиваю вас, не был ли сей Государь истинным Отцом нашим? Терпели ли мы когда-нибудь недостаток в хлебе? Могло ли быть правление более правосудное, и что еще важнее, видели ли мы когда-нибудь нелюбовь к нам Отца Государя? Сыны Финляндии, нам предстоит отплатить Государю за тридцатилетний мир, за хорошее правление и за отеческую любовь. Отплатим теперь нашей кровью... Уплатите добросовестно долг наш». Затем духовенством напечатана была в г. Або (в 1855 г.) брошюра «Своевременное слово для увещания». Автором её называли пастора T. С. Hedberg (Хедберга). По желанию примаса финляндской церкви, эта книжка распространялась в тысячах экземплярах на шведском и финском языках среди населения края. её целью было укрепление преданности Монарху и воодушевление народа на сопротивление врагу. Цель была поставлена, конечно, хорошая; и если критика отнеслась к книжке не совсем одобрительно, то объясняется это тем, что в тексте допущены были некоторые неуместные сравнения Турции, напр., с диким зверем, питавшимся в течение столетий христианской кровью, Франции — с блудницей и т. п.

Еще ранее этой брошюры епископ Бергенгейм в 1854 г. разослал по подчиненным ему пасторатам циркуляр, призывая население руководиться присягой, данной Монарху, как своему законному и Богом поставленному повелителю.

И действительно финны были спокойны, когда буря войны приближалась к Финляндским берегам. Финны долго (как никогда прежде) наслаждались благами мира. «Мы были бы неблагодарны Провидению за благодеяния мира, если бы не умели встретить войну, как прилично потомкам мужественных предков, — говорил проф. Гельсингфорсского университета Сигнеус (16-го-28-го апр. 1854 г.). Мы знаем, что война не худшее из зол, что она иногда является, как в Вифезде, чтобы, смутив общественное спокойствие, исцелить общество от духовных недугов, зарождающихся среди продолжительного мира» ... Но кроме того, финны шли защищать блага мира и ту страну, где они научились высоко ценить это достояние. Они, — как справедливо указывал тот же профессор Сигнеус, — должны были доказать, что не даром пользовались общественным уважением. Они шли защищать море, носившее имя финского народа и бывшее свидетелем прежних их подвигов, свои скалы, с которыми срослись их воспоминания детства и молодости.

«Нам нечего сомневаться в преданности и сочувствии к России немцев и других наших инородцев, — писал известный кн. П. А. Вяземский летом 1854 г., — так как они руководятся в этом отношении вполне естественным благоразумием и расчетом. Вопреки примеру других держав, наше правительство всегда покровительствовало народностям, вошедшим в состав нашего государства, поскольку это покровительство не противоречит общему благу. Льготами, во многих отношениях, у нас пользовались не победители, а побежденные. Губерниям Балтийским, Финляндии, областям азиатским предоставлены такие права по торговле и самоуправлению, которым могут позавидовать жители настоящей России. Вольно же было полякам собственными руками уничтожить все преимущества, которые были им уступлены русским правительством. Всякий немец, подданный России, всякий благоразумный финляндец всегда будет горд и счастлив тем, что он принадлежит великой империи, которая приобщила его к своему могуществу. Они не станут мечтать о составлении маленького и бедного независимого государства, не станут добиваться чести принадлежать государству второстепенному или составленному из разнородных начал, где два веса и две меры: одни для победителей и другие для побежденных».

В этом яе смысле рассуждали о финнах и другие русские. У гр. П. X. Граббе в записной книжке читаем о благосостоянии крестьян в Эстерботнии и даже в Торнео, с добавлением замечания: «Материальное благосостояние Финляндии, со времени присоединения к России, возвысилось и жителями сознается».

По поводу преданности финнов своему Монарху, немецкая газета «Neue Preussiche Zeitung» тогда же, во время войны, справедливо указала, что у финнов нет решительно никаких достаточных причин к оправданию какой-либо вражды против России, что не только подати финнов употребляются на пользу их области, — тогда как раньше они отправлялись в Стокгольм, — но кроме того, русское правительство отпускало значительные суммы на разные местные нужды, что «Россия никогда не нарушала ни нравственных, ни материальных выгод Финляндии», что образованные сословия пользуются при нынешнем правительстве слишком большими выгодами, чтобы не желать их сохранения, короче — невозможно, чтобы финляндцы не чувствовали живейшей благодарности к своему Императору и не были ему верно преданны.

Итак, долг народной признательности, влияние духовенства, защита собственной родины, пользовавшейся под покровительством России большими привилегиями и существенными материальными выгодами, благоразумие и расчет — все побуждало финна быть верным Русскому Монарху. Участие в коалиции Швеции ничего хорошего финляндцам не сулило.

Но, помимо этого, была еще одна причина, побуждавшая финнов крепко стоять за Россию. Финны были раздражены действиями англичан. Более возмутительного отношения к мирному населению, чем английское, трудно представить. Естественно, следовательно, что финны желали отплатить за захваченные суда, за сожженную частную собственность, за нарушенную торговлю, за оскорбленных жен, за поруганную честь. Финны протестовали, но Плюмридж оставался глух к их заявлениям. «Такого способа действия в середине XIX ст. никак не ожидали со стороны одной из наиболее образованных в Европе наций против миролюбивого народа, не принимавшего к тому же участия в общей политике». Поэтому английские опустошения произвели повсюду в Финляндии большое изумление, беспокойство, досаду и негодование. — Известный поэт Финляндии Рунеберг, — который вообще сторонился политики и мало высказывался по текущим событиям, — в письме от 7 окт. (нов. ст.) 1854 г. заявил: «Хотя шведы и болтают всякие пустяки, но едва ли кто из них серьезно верит, что мы (финны) склонны к восстанию. — По крайней мере, не считая всех других непредвиденных обстоятельств, поведение, испытанное нами в последнее время, как со стороны их, шведов, так и англичан, дает весьма мало основания к подобному ожиданию. Если они в действительности надеялись на какие-либо демонстрации в Финляндии, то с их стороны было странно возбуждать, как они сделали, своим поведением против себя негодование финнов. Все эти английские подвиги в Эстерботнии и рукоплескания им шведов, а также стеснение торговли, не особенно удачно выбраны для возбуждения здесь в Финляндии симпатий и вовлечения нас в их интересы? Если бы они самым изысканным благородством желали лишить нас искушения уклониться от наших клятвенных обещаний, то они никогда не могли бы поступить разумнее и вернее для достижения этой цели, чем поступили. Таковы мои мысли». «Мы, финляндцы, должны сожалеть, — читаем в другом письме Рунеберга, — что несколько недоброжелательных нападок на Швецию появилось в наших газетах, из которых бывшая братская страна могла заключить, что мы забыли наши отношения к ней и проявили неблагодарность»[62]. «Если бы подвергнуты были столь тяжкому испытанию верность и долг нашей страны, чтобы мы вынуждены были выступить в поход против наших прежних братьев, то я уверен, продолжал Рунеберг, что многие сердца облились бы кровью не только за шведские пули, но также и за шведскую любовь, за шведские воспоминания».

Рунеберг находил, что в начале, по ходу дела, война (1854 — 55 г.) грозила Финляндии только разрушением. Ожидание, что Финляндия сделается местом борьбы могущественных держав, не могло быть утешительным. Надежд на возмещение потерь не существовало, неизбежные же страдания предвиделись.

«Благодарение Богу, — заканчивает Рунеберг, — этого не случилось. Если другие усматривают, что заключили выгодный мир, то дела теперь поставлены удовлетворительно».

Иностранная враждебная нам печать пыталась, конечно, расписать отношения Финляндии к России мрачными красками.

«До войны о Финляндии почти ничего не было слышно и это понятно, так как о добродетельной женщине говорят менее всего. И её счастье, в продолжении 45 лет, ежегодно возрастало. — Но теперь хлебные запасы страны взяты для армии, фонды банка перевезены в Петербург, под предлогом помещения их в более безопасное место, величайший из поэтов христианства Рунеберг, певец Финляндии, сослан в Сибирь» и т. п.

Некоторые финляндцы (доктор Ильмони, полк. Маллер), недовольные теми нелепостями, которые разносились о них по свету, обратились к Рунебергу, прося его опровергнуть ложь и вообще высказаться о настроении умов в Финляндии. Другие корреспонденты Рунеберга, — напр. проф. И. Вассер, — находили, что нация не должна терять мужества и надежды, а потому предлагали популярному поэту произнести свое слово утешения и поощрения. Опровержение должно было появиться в газетах Швеции, так как газеты Финляндии не пользовались доверием и на них смотрели тогда, как на органы деспотизма. Рунеберг, вообще не любивший политики, на этот раз проронил несколько замечаний по вопросу дня. «Мы лишены мира, писал он. Душевного же спокойствия нам приходится искать в самих себе, в нашей способности к отречению. Да хранит Всевышний нашу бедную страну и поддержит её силы нести тягости войны, ибо, к нашей радости, мы видим и находим, что наш Монарх делает все, чтобы облегчить бедствия». Переходя к слухам о постигших его карах, Рунеберг продолжал: «Такие сумасбродные и неосновательные инсинуации не оказывают мне никакой услуги, но в состоянии причинить мне много неприятностей, если бы наше правительство не было столь просвещено и благородно, чтобы сделать из них какие-либо выводы. Впрочем, эти референты должно быть странные люди, так как думают, что нельзя любить своего отечества и воспевать его прекрасных воспоминаний без того, чтобы в то же время не проявлять беспокойства и бессмысленных политических рассуждений» (Каnnstôpa).

Оставшись верными союзниками русских и приняв в войне, как материальное, так и нравственное посильное участие, финляндцы впоследствии озаботились также о том, чтобы придать должное значение этому факту, причем не избежали некоторых крайностей и преувеличений. Задуманное в 1855 г. флотом западных держав нападение на самый Кронштадт, было, — по выводу профессора Гельсингфорсского университета В. Лагуса, — чересчур рискованным предприятием, пока верная и непокоренная Финляндия оставалась у них за спиной».

В марте 1856 г. Государь Император Александр II посетил Финляндию. 23-го марта Государь лично председательствовал в сенате и наметил программу будущих реформ. Оценивая поведение финляндцев за время минувшей войны, Государь соизволил милостиво сказать: «От всего сердца благодарю вас и всех Моих верных финских подданных за ваше ревностное содействие мероприятиям по обороне края», — Тогда же последовал рескрипт на имя генерал-губернатора следующего содержания:

14-го апреля 1856 г. в Гельсингфорсе праздновалось заключение мира. Устроен был большой обед, на котором присутствовал генер. Берг, произнесший обширную напыщенную речь. Заимствуем из его застольного красноречия то, что касается характеристики поведения финляндцев за время войны, так как в этих словах начальника края заключается подробная оценка всех заслуг местного населения. Ген. Берг указал на то, что, узнав финский народ (17 месяцев назад), при объезде края, генерал был уверен, что и во время войны он проявит свои трезвые воззрения. Он не ошибся. Каждый исполнил ио, что требовал от него долг. Из наиболее благородных и образованных семейств финляндцев, в течение двух лет войны, определилось в ряды войск около 200 чел. Когда при университете в Гельсингфорсе (в 1855 г.)-подобно тому, как при университетах Москвы и Петербурга — открыли военные курсы, то на них поступило более 30 учащихся. Вся администрация совокупными силами сделала все, что можно было, для содействия защите края. Учреждены были госпитали. Построено было пять больших мостов. Духовенство тоже исполнило все, чтобы благотворно повлиять на население в трудное военное время. Ни пожары, ни нападение морских разбойников на частную собственность не смутили населения. Не взирая на блокаду, оно искало путей для торговли и нашло их, о чем свидетельствуют таможенные поступления, превысившие ожидания. Все терпеливо переносили испытания. Во многих местах по побережью крестьяне добровольно вооружились. Люди для воинских частей поставлялись без задержек. Дух местных войск был прекрасен. Подводная повинность исполнялась аккуратно, а она сопряжена была для населения с немалыми жертвами. Также перенесено было расквартирование войск деревнями и городами. Население сходилось с солдатами, не смотря на разность языка. Недоразумения были очень редки, если принять во внимание количество войск и тесноту расквартирования. Части войск принимались гостеприимно. Гренадеры более чем от 40 батальонов и артиллеристы более чем от 100 орудий вернутся во внутреннюю Россию, унеся с собой прекрасное воспоминание о радушии финнов, их честности и жизнерадостности.

IX. ВОЕННЫЕ РАСХОДЫ И УБЫТКИ.

[62] «Предложение, исходившее от 10 или 11 легкомысленных жителей Вазы о переименовании города, после кончины Императора Николая Павловича, в Николайштад произвело дурное впечатление, вызвав «горе и досаду». «Их поступок показывал, что они забыли услуги, оказанные Финляндии Густавом Вазой»; писал тот же Рунеберг.