Война на Финском побережье 1854-1855 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В крепости послышались звуки тревоги, т. е. загремели призывные барабаны и трубы; солдаты быстро побежали к своим местам. Первые выстрелы были направлены на западную часть крепости, от Вестер-Сварт-Э (Стрелкового) до батареи в Брунспарке. Затем чугунный град посыпался на крепость. Сто орудийных жерл ежеминутно выбрасывали тяжелые смертоносные снаряды в одну и ту же неподвижную цель. Свист ядер и пуль, треск лопавшихся бомб и грохот орудий продолжались затем непрерывно 45 часов кряду! Во все время бомбардирования стояла прекрасная летняя погода. Незначительный ветер дул по направлению к крепости, отчего Свеаборг вскоре окутался густым пороховым дымом, из которого изредка мелькал огонь орудий, а вскоре показались длинные языки пожаров. Первый пожар начался в 10 часов утра на Лилла-Остер-Сварт-Э (Госпитальный), а в 12 часов дня последовал страшный взрыв 4-х бомбовых складов на Густавсверде (Артиллерийском). Крепость переживала критические минуты. Но и тут к счастью, снаряды были взорваны не все сразу, а пирамидами, последовательно, в течении трех минут. «По особой милости Божией, — сообщал комендант, — вред, причиненный взрывом, состоял в одном убитом и трех раненых нижних чинах». Крепость запылала в нескольких местах; горели преимущественно деревянные домики, шлюпочные сараи, склады и мастерские шведских времен. Под первым впечатлением, ген. Берг телеграфировал гр. Граббе в Ревель: «Пожары, произведенные в Свеаборге, ужасны». При виде этих последствий своей стрельбы, неприятель ликовал, и вся линия его судов оглашалась радостными криками. Обороняющиеся же, стоя средь дыма и огня, тушили и отстреливались, не теряя мужества. Таким образом и флот, и крепость дышали огнем и гремели выстрелами.

Видно было, что неприятелем руководило желание сжечь крепость, оставаясь вне наших выстрелов, так как ни один корабль его не находился ближе 2000 ярдов от крепости, а большинство мортирных ботов — даже за 3000 (3700) ярдов. Предусмотрительность англичан простерлась так далеко, что большие свои суда они поставили позади, чтобы охранить их от всяких повреждений. Стрелявшие же канонерские лодки находились в постоянном движении по кругу, чтобы возможно застраховать себя от ядер крепости. И действительно, при таких условиях, шансы попаданий для нашей артиллерии были весьма малы. Бомбарды стояли в шеренгах. Всех бомбард по показаниям одних было 16, по утверждению других — 21 (в том числе пять французских). Главным оружием, на которое более всего возлагали надежды, были мортиры, поставленные на специально для того построенные парусные мортирные суда. Канонерские лодки, вооруженные, кажется, одной или двумя гаубицами большего калибра, представляли следующее орудие атаки. Бомбарды были привязаны (на канатах в 400 сажен) к пароходам, стоявшим на якорях. Эта предосторожность имела в виду подачу скорой помощи: в случае надобности их могли оттащить назад. Четыре английских буксира были поставлены между кораблями и бомбардами, также для подачи помощи. Канонерские лодки — это застрельщики в бою и естественные покровители бомбард. Роль бомбард — осыпать неприятельскую крепость навесными выстрелами. Задачей плавучих батарей являлась борьба с каменными стенами. Ген.-л. Рамзай, наблюдавший за судами со стороны, удостоверяет, что французские канонерки выходили более вперед и действовали живее и отважнее английских. Бомбарды могли действовать только днем, ночью их заменяли канонерские лодки, которые выдвигались вперед и метали боевые ракеты. Ракеты редко достигали цели, но поддерживали известный страх в русских и мешали им отдаться вполне тушению пожаров. — Днем канонерские лодки старались привлечь на себя внимание осажденных, чтобы бомбарды могли спокойно действовать и наносить больший вред крепости.

Изредка неприятель делал попытки приблизиться на канонерских лодках к крепости, но в этих случаях его не отпускали безнаказанным. Множество обломков, принесенных волнами к нашим берегам, пароход, оттаскивавший подбитые канонерки на буксире, и, наконец, поднимание черных флагов на тех судах, в которые попадали наши каленые ядра и бомбы, все это, — говорит один из очевидцев боя, офицер М. Михайлов, — свидетельствовало, что бомбардирование неприятеля не обходилось ему даром. Делал неприятель также попытки приблизиться к Скотланду (Александровскому) и Кунгсгольму, а также к Лонгерну (Ключевому), но был удерживаем меткими выстрелами с корабля «Иезекииль» и с ближайших батарей.

В первый день бомбардирования (т. е. 28 июля) пострадала Александро-Невская церковь. В ней служили божественную литургию и молебен. При произнесении священником слов: «Со страхом Божиим и верой приступите», бомба ударила в западную стену ниже окна; а во время молебного пения другая бомба пробила средний большой купол, причем из паникадила выпали все свечи. Осколками снаряда повреждены были лампада перед образом Св. Апостолов Петра и Павла и местный образ Св. Благоверного Вел. Кн. Александра Невского.

С наступлением темноты, выстрелы стали реже, но общая картина сражения много ужаснее. Неприятель принялся бросать в крепость хвостатые боевые конгревовые ракеты, которые, свистя и шипя, рассекали воздух, оставляя за собой огненный след и освещая все пространство боя. Все это, отражаясь среди темной ночи в зеркальной поверхности моря, увеличивало впечатление и казалось, что самый воздух горел. На буксире бомбарды были отведены в открытое море для пополнения боевых припасов, которые сильно истощились. В 11 часов ночи их поставили на прежние позиции.

Описанный огненный ураган, с оглушительным грохотом орудий и пламенем пожаров, бушевал в Свеаборге и вокруг него с одинаковой силой в течение всего 29-го числа. Пальба глухо слышна была в Ревеле, до которого по прямому расстоянию от Свеаборга 75 верст.

Жители Гельсингфорса имели редкий случай наблюдать всю эту огненную и кровавую драму от начала до конца с горы обсерватории, откуда все было видно, как на ладони. Даже невооруженным глазом можно было видеть самые маленькие, едва возвышавшиеся над водой и находившиеся в постоянном движении, неприятельские суда, а также проследить полет снарядов и обозреть весь боевой порядок флота союзников. Поэтому на горе обсерватории постоянно находились толпы народа и военные власти, а нередко показывался также ген. Берг со своей свитой. Стоявшие здесь имели возможность иногда насчитать до 600 выстрелов, производимых в течение часа с неприятельских судов. Свидетели перестрелки признавали огонь неприятеля весьма метким. Цель была огромная и действительно большинство выстрелов ложилось на территории крепости.

Относительно же ответных выстрелов г. Elnigren писал, что они производились, видимо, только для поддержания мужества гарнизона, и чтобы убедить неприятеля в том, что средства обороны не были ослаблены; «сила нашего пороха, — прибавляет тот же очевидец, — была очень слаба». На долю Свеаборга выпала таким образом страдательная роль и бой, в том виде, в каком он происходил, необходимо признать неравным: союзники имели возможность наносить нам вред, оставаясь сами вне действия свеаборгских орудий.

Миновала ужасная кровавая ночь с 28-го на 29-е июля, когда огненные метеоры падали на крепость и когда бомбардирование усилилось, вследствие принятия участия шести-орудийной мортирной батареи, построенной французами с замечательной поспешностью на Абрагамсгольме (или Лонгерне) из земли, привезенной в мешках с Наргена. Первые лучи солнца застали бой в полном ходу: вся линия гремела орудийными раскатами! Крепость, как раньше, охвачена была огненной лентой. Около 10-ти часов утра на Густавсверде разыгралась драма, об истинном ужасе которой в пылу сражения никто не подумал. Все исполняли свой долг, не размышляя о важности или значении своих действий. Дело в том, что в капонире Каиэт Густавсвердского укрепления (на Артиллерийском острове) находился пороховой погреб, засыпанный, как принято, толстым слоем земли. Из погреба выходила небольшая труба, которая была сколочена из досок. Труба загорелась от неприятельского снаряда. Сотни лиц видели эту трубу, но никому в голову не пришло, во время приведения крепости в оборонительное положение, что деревянной трубе не место над пороховым погребом. Теперь эта оплошность была у всех на глазах. Разбираться в деле, конечно, некогда было: надлежало затушить огонь, или всем предстояла неизбежная гибель. Сейчас же вызвались охотники, и офицеры и нижние чины, которые ринулись тушить огонь, чтобы не дать искре упасть внутрь погреба. Воды под рукой не оказалось, почему пришлось прикрывать пламя полами шинелей. Огонь благополучно потушили и все разошлись по своим местам, точно ничего особенного не было совершено, а между тем в погребе находилось огромное количество пороха! Герои, спасшие крепость от взрыва, не отдали тогда себе надлежащего отчета в своем подвиге и считали лишь, что сделали то, что необходимо было исполнить каждому, стоявшему тогда около погреба. О самом факте даже забыли. Но случилось так, что один из офицеров-героев, поручик артиллерии А. В. Гадолин, был командирован из Петербурга на лето 1855 г. в Свеаборг и потому ему необходимо было получить от крепостного начальства надлежащее удостоверение. Выдавая ему свидетельство, начальство отметило также и его участие в тушении огня у порохового погреба. Прибыв в Петербург, Гадолин представил свидетельство начальству по месту своего постоянного служения. Документ, как водится, пришили к делу и, по прошествии известного времени, сдали в архив. Прошло 15 лет. Михайловское артиллерийское училище собиралось праздновать свой 50-ти-летний юбилей. При пересмотре архива, документ был отыскан и так как он свидетельствовал о подвиге, выходившем из ряда обыкновенных, то на него было обращено внимание и дело кончилось вознаграждением в 1871 г. трех офицеров георгиевскими крестами. Скромными героями оказались, кроме Гадолина, впоследствии известного академика и ученого, Любовицкий, ныне командир корпуса, украшенный уже другим георгиевским крестом и золотым оружием и, наконец, генерал Зиновьев, умерший лифляндским губернатором. Из нижних чинов особую отвагу при тушении проявил фейерверкер Михеев, первый вскочивший на крышу порохового погреба.

«Для отвлечения внимания войск, — как писал в своем рапорте Р. Дондас, — он приказал 28 числа открыть действия также против флангов Свеаборгской крепости». Согласно этому распоряжению, два английских парохода и фрегат делали попытки высадить десант на острове Друмс-э (ныне Графском острове); но эта диверсия каждый раз с успехом отражалась нашими войсками, метким огнем из ложементов. Все, что неприятелю удалось достичь здесь, ограничилось поджогом леса и повреждением телеграфа, но огонь был скоро потушен, а телеграф на другой же день исправлен. По Ульрикасборгской и земляным Рёбергским батареям неприятель стрелял лишь временами, не причинив им ни малейшего вреда.

На другом фланге находился остров Сандгам, которому также пришлось принять участие в общем деле. Утром 28-го июля два английских корабля начали обстреливать остров, но не были в состоянии выдержать борьбы с Сандгамом, который к этому времени располагал уже 66-ю орудиями и капитан Велльзли, только утешая себя в неудаче, мог донести, что «причинил значительный вред одной из его батарей». По умеренному расчету, неприятель выпустил здесь до 400 выстрелов. Прибавим кстати, что на этом острове были опущены в могилу тела тех воинов, которые легли костьми за Царя и отечество в течение 28-го и 29-го июля, как в Свеаборге, так и на корабле «Россия». Вскоре над их могилой, в сосновом лесу, недалеко от залива, был поставлен простой и скромный памятник (по проекту проф. барона Клота). Эта пирамида, увенчанная чугунным крестом, остается единственным памятником кровавых дней 1855 г. на Балтийском побережье, если не считать чугунного креста на могиле храброго подполковника Дергачева, около Экенеса.

Наиболее тяжелая участь во время бомбардирования Свеаборга выпала на долю корабля «Россия»: он оказался настоящим мучеником, опутанным цепями в узком Густавсвердском проливе. С того момента, как неприятель начал стрелять по крепости, «Россия» затряслась и застонала всем своим огромным корпусом, под его навесными ядрами. Снаряды, перелетевшие крепостные стены, находили в «России» удобную цель для поражения, и они с ожесточением пробивали её палубу, впивались в её борта, ломали снасти, рвали в куски её железные части; вода кипела и шипела от ядер вокруг корабля. Трудно описать весь тот ад, который проявился во всей бешенной силе на тесном пространстве корабля. Тут же приходилось переносить и дым, и огонь пожара, оглушающий треск снарядов, визги осколков; приходилось видеть, как врачи производили перевязки и ампутации на солдатской койке в маленькой каюте, где пол был смочен кровью людей и водой от пожарных насосов; здесь же священник причащал Св. Таин или, с крестом в руке, читал отходную. К довершению ужаса, едва не загорелась крюйт-камера. Но к счастью, среди экипажа нашлись многие, которые разделяли мысль матроса Фейхо: «Все равно, братцы, что наверху, что здесь; уж если взорвет, то всем поровну достанется», и эти-то смельчаки, вместе с подпоручиком Ф. С. Поповым, вступили в отчаянную борьбу с огнем и одолели его: пожар был потушен и корабль спасен. Когда затем приступлено было к заделке пробоины под крюйт-камерой, то, к удивлению присутствующих, под осколками в обшивке найден был образ Спасителя, и всем было ясно, Кому они обязаны были своим избавлением от неизбежной смерти. 17 часов кряду «Россия» геройски простояла под убийственным огнем, потеряв 11 человек убитыми, 89 ранеными и перенеся три больших пожара. Ночью этот корабль, пораженный 19-ю бомбами, отвезли, наконец, на буксире в безопасное место гавани. Поистине здесь балтийские моряки мужеством и терпением встали на ряду со своими товарищами севастопольцами. Командиром «России» состоял капитан 1-го ранга Поплонский, проявивший редкое хладнокровие и распорядительность, чему экипаж также не мало обязан своим спасением.

«Россия» не могла отстреливаться. Она, правда, произвела до 352 выстрелов, но только из одной 36-фунтовой короткой камерной пушки. Корабль «Иезекииль», под командой капитана 1-го ранга Бровцына, все время бомбардирования простоял, как верный часовой, у Лонгерна под градом ядер, бомб и ракет. И его ранили, но из строя не вывели. В течении двух суток он сделал шестьдесят три выстрела. В Сандгамском проливе поджидал врага еще фрегат «Цесаревич» (кап. 2-го ранга Токмачев), готовясь грудью заслонить ему дорогу. Издали он задет был ракетой, которая произвела чувствительное сотрясение, но на близкое расстояние неприятель не пришел меряться с ним силой. На долю парохода-фрегата «Богатыря» (кап. 2-го ранга Акулов) пришлось перевезти израненный корабль «Россию» во внутреннюю гавань, где он стал вне выстрелов союзников.

В течение двух дней после бомбардирования флот неприятеля оставался на прежнем месте.

30-го июля с горы обсерватории города Гельсингфорса наблюдалась следующая картина: в Свеаборге раздался благовест соборного колокола, призывая обремененных облегчить свою грудь у алтаря Всевышнего. Во флоте слышались шум и ликование неприятеля. Врагов разделяла тихая поверхность моря и равнодушная природа сияла обычной летней красой. В ночь на 31-е число в крепость было брошено несколько ракет. В 8 часов утра 1-го августа, в понедельник, флот неожиданно для всех снялся с якоря и скрылся из виду.

Рассказывают, что, после нескольких больших пожаров, Пено предложил своему английскому товарищу войти с флотом в Свеаборгский порт; но тут адмиралы убедились, что наши батареи далеко еще не истреблены, что сами они лишены десанта, а потому, после совещания, решили прекратить бомбардирование. Английский адмирал боялся более всего убыли в своих кораблях.

Начальники единогласно засвидетельствовали, что все офицеры и нижние чины прекрасно исполнили свой долг, проявили свойственное русским воинам присутствие духа и нигде убийственный огонь неприятеля не смутил храбрецов!

Посмотрим теперь, что делалось в Гельсингфорсе во время бомбардирования Свеаборга, Гельсингфорс, предчувствуя грозу, несколько приготовился. Наиболее дорогие экземпляры университетской библиотеки были уложены в 30 мешков и спрятаны в подвалы библиотечного здания. Это было сделано в день первой бомбардировки. Манускрипты и отделение Fenika были значительно ранее упакованы в ящики и отвезены в Лауко (Laukko) и Весилакс (Wesilaks Socken). Валюта банка была первоначально отправлена в Тавастгус, а затем в С. Михель. Чтение лекций прекратилось месяцем раньше обыкновенного. Вообще же драгоценности были скрыты в подвалах под Николаевской киркой. Предполагают, что некоторые сокровища университета были там же запрятаны, но весьма секретно. Университетский персонал, в виду каникулярного времени и общей дороговизны, возникшей вследствие блокады и многочисленного постоя, выселился в деревни на дачное житье. Один из очевидцев канонады Свеаборга, S. G. Elmgren (Эльмгрен), оставил следующее описание происходившего в эти дни в Гельсингфорсе.

Вечером 29-го июля в город вошел новый русский полк, по слухам, в числе 4-х тыс. человек, но вероятно, значительно меньшего состава, и расположился биваком в Кайсаниеми-парке среди деревьев. Сила эта предназначалась или для противодействия неприятельской высадке, или для подкрепления уставшего свеаборгского гарнизона. В течение недели полк простоял в парке, который на это время был закрыт для публики. Дисциплина тогда в войсках была настолько водворена, что по уходе полка из парка, ни одно дерево не оказалось попорченным. Никаких жалоб и нареканий не было слышно от содержателя гостиницы, всегда находившейся в этом парке. Воздух оглашался солдатскими песнями... Когда затем полк ушел, то о недавней стоянке напоминали в первое время только кучи соломы, на которой спали солдаты.

Странно, что в городе распространился страх к врагу именно после того, как бомбардировка окончилась. Типографии стали прятать свои шрифты в подвалы, а одна из них (в которой печатались «Гельсингфорсские Ведомости» — Helsingfors Tidningar) перебралась на Вракгольм (соседний с Хегхольмен), где было напечатано два нумера этой газеты, которые в публике назывались Vrakholms Tidningar. Одна — другая лавка закрылась уже в пятницу (10-го августа нов. стиля), а остальные в субботу. Одна бомба упала на набережной города, около магазинов, расположенных по дороге к Брунспарку. Другое ядро долетело до Родберген и осколки его достигли Георгиевской (у Bangatan) и Большой Робертской улиц. Это было, по словам Эльмгрена, единственное ядро, упавшее в самом городе; оно не причинило никакого заметного вреда. Видимо, что здесь неприятель щадил город и частную собственность. Только в Брунспарк попало около дюжины бомб, причинивших менее вреда, чем опасались. — Одна бомба проникла в здание ванн и, пройдя через крышу и пол верхнего этажа, разрушила печку в нижнем этаже, а затем застряла в земле под полом; осколком другой бомбы разбито было стекло в том же здании, а другой осколок попал в женскую купальню и, наконец, одна бомба разорвалась у лестницы гостиницы Брунспарка. Пожара они не произвели и ущерб, причиненный ими, легко был исправлен. Тот же очевидец насчитал всего около девяти выбоин в пределах этого парка. Из воспоминаний другого современника видно, что в Брунспарке была одна человеческая жертва: бомбой убита была наповал маленькая девочка (воспитанница инженер-механика Рихтера), игравшая на берегу залива. Ее похоронили с почестями, как убитую на войне.

Бомбардировка прекратилась, но неприятельские суда оставались в течение двух дней (субботы и воскресения) на своих прежних местах, и только в понедельник (13-го авг. н. ст.) рано утром они снялись с якоря. Вместо того, чтобы успокоиться, население города было охвачено почти паническим страхом. Оно принялось поспешно укладывать свой скарб и длинный ряд возов потянулся за город. Все рассуждали так: неприятель никоим образом не может удовлетвориться тем ничтожным результатом, который им до сих пор достигнут, и раз ему не удалось овладеть Свеаборгом, он сделает попытку разорить Гельсингфорс. Возражению, что уничтожением города он ничего не выиграет, никто не внимал. Многие из тех, которые до сей поры оставались спокойными, охвачены были теперь лихорадкой переселения и, под влиянием временного общественного настроения, поднялись в субботу из города. Другие уложили свое имущество, но решились приступить к его перевозке лишь при возобновлении бомбардирования.

Интересное зрелище представляла Генриковская эспланада ночью: тут можно было видеть кровати с колыбелями, в которых лежали дети — ангелы мира, кушетки, на которых спали старые холостяки; тут же старушки рассуждали о последних днях вселенной. В воскресение в церквах говорились проповеди на текст: «Христос плакал над Иерусалимом». Настроение было особенно тяжелое. В Телэ (окраине Гельсингфорса) все движимое имущество было вынесено из помещений. На острове Хегхольме не менее идиллично поселилось 30 семейств. Тут же появились даже походные лавочки с товарами первой необходимости. Большинство, однако, искало убежища в деревнях на суше. К счастью, погода в эти дни была довольно хорошая, почему бивачная жизнь под открытым небом не имела дурных последствий.

В понедельник, когда от неприятельского флота не осталось ни единого судна, немногочисленное население стало успокаиваться, торговцы открыли лавки и магазины, все приступили к обычным занятиям, но выселившиеся из города не сразу еще решились вернуться в свои дома.