— Наконец, он решился, ну а дальше ты знаешь. Это было моим первым условием. Макс должен был доказать, что у него серьезные намерения и показать, кто ему на самом деле дороже — бывшая жена с бывшим ребенком, или та, с которой он хочет связать дальнейшую жизнь.
— Бывших детей не бывает, — бросила я.
— Бывает, Лора, бывает, — фыркнула Катя и поднялась с места и пошла к выходу. — Я все это к чему, я не думаю, что ты из тех женщин, которые могут простить подобное, а Макс что-то чудит в последнее время. Я знаю, что он тот еще стратег, и решила вскрыть для тебя его карты, чтобы ты не питала иллюзий. Он же ничего тебе не рассказал, верно? — она остановилась в дверях.
— Иди, Катя, иди, — только сказала я и закрыла за ней дверь.
Когда девица ушла, я защелкнула замок на двери и, с остервенением срывая по пути с себя одежду, направилась в ванную.
Мне хотелось вместе с одеждой содрать с себя кожу, чтобы больше никакой меня и не осталось. Поскорее хотелось залезть в горячую воду, я чувствовала себя так, будто меня вываляли в грязи.
Даже не вываляли. Я словно всю жизнь просидела в яме по шею в грязи и не замечала этого. Не чувствовала гнилостного запаха предательства и лжи. Я воспринимала эту грязь как благодать. Я думала, что это и не грязь вовсе, что это лучезарное счастье, что это любовь.
Но вот я выбралась и мне поскорее нужно отмыться, пока эта грязь не засохла на моем теле и я не покрылась коркой, из-за которой не смогу больше двигаться и не смогу дышать полной грудью.
Я лежала чуть ли не в кипятке, но мне было холодно. Я никак не могла согреться. Не было слез, не было никакой истерики, даже мыслей никаких не было. Темная звенящая пустота и я где-то в самом центре этой пустоты: растерзанная, разрушенная, ни во что и никому больше не верящая.
Меня будто сначала вывернули наизнанку и скребком вычистили все, что может чувствовать, набили соломой, вывернули обратно и зашили. Остался только шрам, который никогда не заживет и всегда будет болеть.
Но я уже знаю, что к такой боли можно привыкнуть. Такая боль станет частью меня и в дальнейшем будет определять кто я теперь есть.
Вместе с тем, мне было спокойно. Больше незачем было гадать, незачем было переживать, на что-то надеяться. Я получила подтверждение своим страшным опасениям.
Раньше я думала: «Что же я буду делать, если все окажется так, как я предполагаю?». А сейчас стало ясно, что ничего делать больше и не нужно. Вообще ничего. Даже думать ничего не нужно.
Оказалось, что во мне все еще теплилась надежда до этого судьбоносного визита девицы Кати. Я не осознавала, что надеялась на что-то. Я так ненавидела Макса Рихтера, что и допустить не могла, будто нас что-то еще связывает или возможны какие-то дальнейшие отношения.
Но вот душа и сердце, оказывается, до сегодняшнего дня в это верили, тайком от моего разума. Теперь я это чувствовала. Чувствовала, как душа и сердце пришли в полное согласие с разумом и больше не спорят, больше ничего от него не скрывают и молча, сквозь слезы соглашаются со всеми его выводами.
А выводы были просты и жестоки в своей простоте. Нужно жить дальше и жить хорошо. Жить спокойно, без бурь и потрясений. И жить только для себя и для дочери. Выстроить жизнь так, чтобы хорошо было мне, Лиле и только.
И эта жизнь должна быть полноценной. В ней должны быть простые человеческие радости, у меня, в конце концов, должен быть нормальный и регулярный секс, да все у меня должно быть! Все, чего я по праву заслуживаю!
И с таким подходом, я тоже это понимала, нет места любви. Такой любви, какая у меня была. Может быть только прагматичный подход. Взвешенный и продуманный.
«Я больше не буду мечтать, я больше не буду верить, мне не нужно иллюзорное счастье, мне нужно только, чтобы мне было хорошо, спокойно и я должна быть уверена в завтрашнем дне. Даже за чужой счет — плевать. Теперь мне на все плевать.
Есть пустота, есть я в центре этой пустоты, и пустоту нужно чем-то заполнить. Если любовь не способна заполнять такую пустоту, если любовь может только ранить и уничтожать, что ж, я разберусь, чем ее заменить», — неслось в моей голове.
Наконец, я вылезла из ванной и встала перед зеркалом. На меня смотрела какая-то другая Лора. Я не узнавала себя. Между бровями появилась едва заметная складочка, которая делал мой взгляд жестким, даже жестоким. Черты лица будто немного заострились.
Я нравилась себе. Казалось, с меня слетела шелуха наивности и вместо этой шелухи и покрылась блестящей и пуленепробиваемой змеиной чешуей.
«Неплохо было бы ко всему этому обзавестись ядом. Если я теперь змея, тогда — это королевская кобра, а не какой-нибудь уж», — подумала я и улыбнулась сама себе.
Улыбка вышла больше похожей на оскал.
«Что ж, тоже неплохо», — подумала я, и тронула кончиком языка клыки, проверяя, выделился ли яд.
Глава 24. Да — значит да
Назар понимал, что какое-то время лучше не появляться Лоре на глаза. Он слишком хорошо изучил эту женщину и давно уже отточил свою модель поведения с ней. Он знал точно, когда нужно сближаться и когда стоит сделать шаг назад. Отступить, чтобы дать ей соскучиться и снова появиться в тот момент, когда она больше всего в этом нуждается.
Это всегда работало. В самых сложных для Лоры ситуациях он объявлялся, фиксируя в ее голове свой образ мужчины, который поддержит именно тогда, когда это больше всего необходимо.
Ему не обязательно знать точно, что происходит с Лорой в конкретный момент времени. Достаточно было услышать ее голос по телефону, достаточно было мельком взглянуть на нее и все становилось ясно.
Назар не только умел читать ее эмоции, он чувствовал ее сердцем. Его врожденная интуиция, помноженная на это бешеное, нестерпимое, горячее чувство, которое он считал даже больше, чем любовью, превращала его чуть ли не в провидца в отношении Лоры.