Все это имеет смысл. Ненужная доброта по отношению ко мне, постоянная маска в его глазах, апатия, когда он говорит о своей работе.…
Его губы сжимаются в тонкую линию.
Тогда все, что я чувствую, — это ярость.
Его рука оказывается на моем горле прежде, чем я успеваю подумать, и я замираю. Он прижимает меня к стене, все еще позволяя мне дышать, ощущения его руки вокруг меня достаточно, чтобы напугать меня и заставить подчиниться.
— Вот тут ты ошибаешься, Миа, — шипит он, и я хватаю его за руку, пытаясь оттолкнуть от себя. — Мне чертовски нравится то, что я делаю.
Яд сочится из его слов, пока я борюсь с его хваткой, молча умоляя его отпустить меня. Он приближает губы к моему уху, и я дрожу.
— Ты знаешь, сколько денег я зарабатываю за каждую проданную Омегу? — Он шепчет. — Миллион. Каждая гребаная.
— Остановись, — выдыхаю я, но он удерживает меня на месте.
Он лжет, шепчет отчаянный голос внутри. Он лжет тебе.
— Ты знаешь, от чего я тебя спас? — Он продолжает. — Тебя собирались отдать лидеру Спасителей. — Ты была подарком, потому что они все приехали сюда, чтобы обсудить планы. Планируют поймать и продать еще больше девушек. Я принимаю решения, детка. Все это по моему приказу.
На меня накатывает волна тошноты. Я больше не могу слушать, но он продолжает.
— Я плохой парень, милая, — обещает он, целуя меня в щеку. — Никогда не забывай этого.
— Пожалуйста, Стефан, — плачу я, слезы текут по моим щекам. — Пожалуйста, прекрати.
Наконец он отпускает меня, в его глазах боль. Я чувствую на себе его пристальный взгляд, когда закрываю глаза, отказываясь смотреть на него. — Миа, — вздыхает он. — Я делаю то, что должен делать, чтобы выжить. Мы все это делаем.
Он вытирает слезу с моей щеки, и я всхлипываю.
Мое сердце разрывается от его слов, но внутренний голос говорит мне, что в этой истории есть нечто большее.
И, по глупости своей, я предлагаю ему заглянуть в мое прошлое.
— Ты не заслуживаешь знать это, — бормочу я, уставившись в деревянный пол. — Но… я тоже сделала то, что должна была сделать, чтобы выжить. Это не значит, что ты всегда должен это делать.
Я ожидаю, что он рассмеется или прекратит разговор, но он молчит, пока я продолжаю.
— Моя мать… в детстве она заставляла меня делать то, чего никто не должен делать. Я была ее разносчицей.
Его запах пропитан кислой эссенцией гнева, и я встречаюсь с ним взглядом.
— Она научила меня лгать и воровать. Сказала, что сказать врачам, чтобы они дали еще таблеток. Когда она была в отчаянии, она сломала мне руку, а затем отвезла в отделение неотложной помощи. Она хранила обезболивающие у себя.
Воспоминания прокручиваются в моей голове, пока я разговариваю с ним, и внезапно его руки обвиваются вокруг меня.
Я знаю, что должна бороться с этим. Я знаю.
Но я таю в его объятиях и продолжаю рассказ.
— Когда я была достаточно взрослой, она заставляла меня покупать это для нее. А когда не было денег, она закладывала мои вещи. Когда-то у меня был ноутбук. Он был старым у моего одноклассника. Потом она продала и это тоже.
Я прикусываю губу, чтобы не расплакаться. Он единственный, кто знает эти секреты, и я ненавижу то, что чувствую себя в безопасности, доверяя ему.
Он, должно быть, тоже это чувствует, потому что ведет меня обратно к дивану, где притягивает к себе, прижимая к своей груди.
— Ты была ребенком, — бормочет он мне в волосы.
Я закрываю глаза, вдыхая его аромат, мое тело реагирует на его близость.