— Хочу я вашу дочь в жены взять. Такая она работящая, такая скромная.
Не стали родители толстухи Трине мешкать и тут же свое согласие дали, побоялись, как бы Гейнц не раздумал. «Рыбак рыбака видит издалека», — подумали они.
Стала теперь толстуха Трине женой Гейнца-лентяя и каждое утро на лужок обеих коз выгоняла. Гейнц же как сыр в масле катался: отдыхал он теперь не от трудов, а разве что от безделья.
Раздобрел Гейнц, в дверь с трудом пролезает. Правда, случалось порой и ему за порог дома выходить. Но всегда он при этом говорил:
— Стоит потрудиться, как отдых потом еще приятней будет! А не то, не ровен час, и охоту к нему потеряешь.
Только и впрямь были Гейнц-лентяй и толстуха Трине два сапога — пара. Она-то ничуть не меньшей лентяйкой была. Вот и надоело ей коз пасти, пока Гейнц дома лежит да прохлаждается.
— Милый муженек, — говорит она. — С какой это стати нам без нужды молодые годы отравлять, жизнь работой укорачивать? Не лучше ли обеих наших коз соседу отдать? Как начнут они поутру мекать, так сна будто и не бывало. А по утрам сон всего слаще. Мы соседу коз отдадим, он нам за них — улей пчелиный. Поставим улей за домом на солнышке и ни беды, ни забот знать не будем.
— Разумом ты не обижена, — важно молвил Гейнц. — Хорошо придумала! Да и мед куда вкуснее козьего молока, и хранится он дольше.
Пошли Гейнц-лентяй с толстухой Трине к соседу, тот им за двух коз пчелиный улей отдал. Пчелы, знай себе, с утра до вечера взад-вперед летают, мед собирают. Так что к осени оказался у Гейнца целый кувшин душистого меда.
Поставили муж с женой кувшин на полку над кроватью. Боялись, как бы кто мед не украл, или как бы мыши его не съели. Вот и завела толстуха Трине на всякий случай большую ореховую палку — воров да мышей отгонять. Поставила она ее рядом с кроватью, чтобы легче дотянуться и коли придется непрошеных гостей проучить. Теперь-то и толстуха Трине целый день бока себе пролеживала. Стала она вдвое толще прежнего и едва ноги переставляла.
Гейнц-лентяй, так тот до обеда с кровати не поднимался.
— Рано вставать, — говаривал он, — добро терять.
Однажды, когда на дворе уже ясный день был, а Гейнц еще на перине валялся, говорит он жене:
— Женщины все — обжоры известные, да и ты не прочь медком полакомиться. Лучше его продать, а на вырученные деньги гуся с гусенком сторговать.
— Только прежде чем птиц заводить, — строптиво сказала толстуха Трине, — нужен нам подпасок-мальчишка, чтобы гуся с гусенком пасти. Стану я с гусями мучиться да силы попусту тратить! Как же, жди!
— Неужто, по-твоему, мальчишка станет гусей пасти? — спрашивает муж.
— Ничего, — отвечает жена. — Пусть только посмеет меня не послушаться. Возьму хворостину да так его огрею! Глянь-ка, муженек, как я его тресну!
Схватила она ореховую палку, которой собиралась воров да мышей отгонять, и как размахнется! Только на беду ударила толстуха Трине кувшин с медом, ведь он на полке над кроватью стоял. Разбила кувшин, и разлетелись черепки во все стороны, а весь мед на пол вылился.
— Вот тебе и гусь с гусенком! — сказал Гейнц. — И пасти их не надо. Повезло, однако, что кувшин мне на голову не свалился. Радуйся!
И вдруг увидел он в одном черепке остаток меда, потянулся за ним и говорит веселый да довольный:
— Полакомлюсь-ка я остатком меда — и на боковую. После такого переполоха и отдохнуть не грех. Беды не будет, коли я нынче чуть попозже встану. День-то куда какой длинный!
— Да, — отвечает толстуха Трине. — Спи, все равно спешить некуда!
Что же дальше с этими двумя лентяями сталось? Да ничего особенного. Работать они не желали, день-деньской спали да отдыхали. Проели они все, что у них было, а потом с протянутой рукой по миру пошли.
Иные же толкуют, будто до того они оба от безделья растолстели, что в свиней превратились. Ходят по двору да хрюкают:
— Хрю-хрю, работать не хочу! Хрю-хрю, поваляться в луже хочу!
Таинственное подземелье
— Собирай свои пожитки и убирайся! Ты мне больше не нужен!
Подмастерье ни слова хозяину не сказал: знал, что с кузнецом не поспоришь. Собрал он после обеда все свои немудреные пожитки, а когда с узелком из дому выходил, увидел, что перед кузницей шпага лежит. Шпагу эту кузнец одному солдату чинил. Не понравилась солдату его работа, и бросил служивый шпагу. Думает подмастерье: «Чего она тут зря валяется? Возьму-ка я ее с собой, шпага всегда пригодится»…
Взял он шпагу, пошел по белу свету бродить, ходит и спрашивает: