– Вы поняли, что я вам сказал? – рявкнул разъяренный Ланг.
Сен-Бланка, похоже, чувствовал себя неловко. Манжен был доволен собой. Ко – безразличен. И Сервас не знал, как себя повести в этой ситуации. Он только что присутствовал при сцене, полностью оправдывающей отношение к полиции студентов, к которым он себя до недавнего времени причислял. Он наблюдал такие сцены и не раз открыто осуждал их, когда находился в противоположном лагере. Что же, теперь поступаться своими принципами под тем предлогом, что он зачислен в полицию? Закрыть на все глаза и сказать себе, что Ланг сам напросился? На месте преступления, для тех маленьких людей, на которых нападали из-за нескольких тысяч франков, Сервас был полицейским. А вот перед превышениями полномочий, профессиональным насилием и произволом он все еще был студентом.
– Я хочу сказать, что не одобряю того, что здесь произошло, – вдруг выпалил он.
В комнате повисла тишина, тяжелая и плотная, как ртуть. Манжен, тоже закуривший сигарету, усмехнулся сквозь завесу дыма, словно напоминая: «А я ведь вам говорил…»
– В самом деле? – произнес Ковальский, и лицо его стало бесстрастным, как у мертвеца, а голос сделался опасно слащавым.
– Вы не можете… – начал Сервас.
– Заткнись. Еще одно слово – и я вышвырну тебя из группы. А после этого ты всегда сможешь попросить дядюшку найти тебе местечко.
Холодный и жесткий тон этой реплики подействовал как пощечина. Теперь и Манжен, и Ковальский станут относиться к нему с одинаковым отвращением. Сен-Бланка уткнулся в свои записи. И в этот момент Сервас понял, что только что скатился в группе на последнюю ступень иерархии, что было равносильно тому, чтобы стать для них неприкасаемым или прокаженным.
– Мне очень хотелось бы, чтобы ты рассказал нам, что делал в ночь с четверга на пятницу, – сказал шеф группы Лангу все тем же ледяным тоном. – И советую тебе усилиться. Потому что в этой комнате есть по крайней мере двое, у кого руки чешутся врезать тебе еще разок.
Сервас заметил, что Ланг вспотел: под мышками у него расплылись два темных пятна.
– С какого часа по какой? – спросил он.
– Начиная с девяти вечера, – ответил Ковальский.
Писатель задумался.
– С двадцати одного часа до двадцати трех включительно я смотрел фильм на видеомагнитофоне. Кассета должна быть еще там.
– Какой фильм?
– «Мой личный штат Айдахо»[321].
Ковальский встал и вышел, не сказав ни слова. Сервас понял, что он отправился навести справки о результатах обыска: была ли кассета в магнитофоне. Может, заодно и хотел показать писателю, что теперь он, Ко, – единственный заслон между ним и разгневанным Манженом. А тот не сводил с Ланга глаз, пока шеф отсутствовал.
– Итак, что было дальше? – сказал Ковальский, снова войдя в кабинет.
Он закурил еще одну сигарету.
– Дальше, с двадцати трех до двух ночи я работал над новой книгой. Около полуночи позвонил своему издателю, и мы проговорили почти двадцать минут.
– В полночь?
– Да. Можете проверить.
Ковальский и Сен-Бланка что-то отметили для себя. Ланг поскреб себе ноги сквозь брюки. В тесном кабинете, где сидели пять человек, становилось очень жарко.
– Я хочу пить, – сказал вдруг Манжен. – Кто-нибудь еще хочет?
Все, один за другим, ответили согласием.
– Можно мне попросить «Кока-колы» или стакан воды? – спросил Ланг.
Манжен никак не отреагировал. Он вернулся с питьем, все освежились и снова закурили, сидя напротив задержанного, у которого по лицу катились крупные капли пота. Под потолком повисло густое облако дыма.
– И никто не заходил? – допытывался Ковальский, отставив в сторону запотевшую бутылочку пива.
– Нет, – отвечал Ланг, тяжело дыша открытым ртом и переводя глаза со стакана воды, к которому пока никто не прикоснулся, на пачку сигарет.
– «Ягуар Даймлер Дабл Сикс» – твоя машина?
[321] «Мой личный штат Айдахо» – американский приключенческий фильм режиссера Г. ван Сента.