История Византии. Том 3. 602-717 годы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Смелый замысел Хосрова не остался тайной для Ираклия, который находился в ту пору в приморских местностях области Понта. После трехлетней кампании его армия нуждалась в пополнении. Этим важным делом он должен был заняться со второй половины 625 года. Поддерживая живые сношения с магистром Воном, Ираклий давал ему, по свидетельству Георгия Писиды, свои указания относительно мер для усиления обороны столицы на случай нашествия аварского хана, и нашел возможность отправить в столицу значительный отряд армян для усиления гарнизона.[234] Преследуя выполнение своего военного плана, выработанного в Иерии еще в 622 году, Ираклий предоставил войну с Шахином своему брату Феодору, под начальство которого были поставлены достаточные силы, а сам с испытанными в боях сподвижниками, вероятно, еще летом 626 года, отправился морем в Лазику, или Колхиду, область течения реки Физида (Рион). Сухопутный путь в Лазику представлял немалые затруднения даже при прежних отношениях, тем более теперь, когда персы отвоевали армянские области. По всему вероятию, Ираклий совершил переезд из Трапезунта. Никифор, который в своем кратком описании военных событий опустил предшествующие четыре года кампании, начинает свой рассказ о походе против Хосрова с прибытия Ираклия в Лазику и ведет его туда морем.[235] Это сведение заслуживает доверия.

ОСАДА КОНСТАНТИНОПОЛЯ АВАРАМИ. ПОРАЖЕНИЕ ШАХИНА. ОСЛАБЛЕНИЕ АВАРСКОЙ ДЕРЖАВЫ

Весной 626 года Шахрбараз прошел с войсками через Малую Азию до самого Босфора, взял Халкидон и расположил свой лагерь на побережье. Этот поход был предпринят по предварительному соглашению с аварским ханом, которое, по тогдашним условиям, могло состояться не иначе, как при посредстве славян и благодаря тому, что персы владели в ту пору значительной линией морского побережья и имели под своей властью опытное в морском деле население покоренных восточных провинций и Египта. Персы не сумели использовать эти благоприятные условия, как позднее сделали это арабы; но в нашем предании есть след того, что персы предпринимали морские походы. Помимо сообщения Себеоса, приведенного выше, мы имеем свидетельство сирийского летописца с точным указанием даты события, а именно: в 623 году персы сделали морской набег на остров Родос, причем было увезено в плен много людей и в числе их местный стратиг.[236] Что касается славян, то они, придвинувшись к морю в первые десятилетия седьмого века, совершали на своих однодеревках грабительские набеги на побережье и острова Эгейского моря. Под тем же 623 годом у того же сирийского летописца записано сообщение об ограблении славянами острова Крита. Полная достоверность этого события подтверждается сообщением, что в числе погибших от славян на Крите было 20 монахов из города Кеннешрина близ Евфрата.[237] Если славяне в 623 году могли покушаться на такой далекий остров, то несомненно, что они уже в течение многих лет развивали свою привычку к морю в грабеже и разорении побережья и более близких к материку островов. Византийское летописное предание не сохранило никаких свидетельств об этом тяжком бедствии западных областей империи. Но в агиографическом материале есть один памятник, а именно: «Чудеса св. Димитрия», патрона города Фессалоники. Автор этого произведения дает живые картины тех тревог и опасностей, какие приходилось переживать населению от нашествия славян и аварского хана. Описанию двух осад, которые город претерпел после той, которая случилась еще в правление Маврикия,[238] автор предпосылает скорбное сообщение о том, что славяне в своих морских набегах грабят и разоряют «всю Фессалию, расположенные около нее острова, а также Киклады, всю Ахайю, Эпир, большую часть Иллирика, часть Азии».[239] Точно также и Феодор Синкелл в своем «Слове на избавление Константинополя от аваров» в 626 году свидетельствует, что хан после отъезда Ираклия на восток «наполнил море и сушу дикими племенами, для которых жизнь — война», собирал дружины славян и направлял их на разные предприятия на суше и море, строил осадные машины разных типов и умножал свою военную силу.[240]

Так как персы в то время не чуждались моря, а славяне, под эгидой хана, свободно хозяйничали на море, то весьма вероятно, что Шахрбараз мог завязать через славян сношения с аварским ханом для совместного похода на столицу империи. Хан принял вызов и стал готовиться к походу, имевшему целью захват столицы. По слухам о его военных приготовлениях, к нему был отправлен послом патриций Афанасий.

В письменных сношениях с магистром Воном Ираклий давал указания касательно усиления оборонительных средств города, и Георгий Писида в своей поэме Bellum Avaricum перечисляет меры, которые рекомендовал император: расчистка доступов к городской стене, углубление рвов, устройство палисадов, сооружение метательных орудий, заготовка снарядов, снаряжение военных кораблей и, наконец, сооружение новой стены.[241] По-видимому, это последнее относится к храму Богоматери во Влахернах. Хотя Влахерны издавна входили в черту города и составляли 14-й регион, но они оставались открытым предместьем, и стена Феодосия оставляла их вне города. Так как из описания осады видно, что Влахернский храм Богоматери не подвергался опасности во время осады, то, очевидно, что возведение этой стены было предпринято именно в это время ожидания нашествия хана. Сооружение было сделано наскоро, и через год после того укрепления были усилены, о чем и сохранилась запись в Пасхальной Хронике.[242] Ираклий нашел возможность прислать отряд армянских войск для усиления гарнизона столицы, а также мастеров для сооружения машин и других специальных работ. Под руководством Вона спешно шли работы при единодушной помощи со стороны населения.

Город жил в напряженном ожидании нашествия. Большое многолюдство, вызванное экстренными работами, а быть может и другие неизвестные нам причины, вызвали в мае месяце повышение цены на хлеб. Вина этого бедствия была приписана заведовавшему хлебной казной Иоанну Схиму.[243] И вот 14 мая схоларии и толпа народа ворвались в храм св. Софии, нарушили громкими криками течение церковной службы и требовали смещения виновного сановника. Патриарху удалось удалить толпу и закончить богослужение. На следующий день повторились те же беспорядки в еще более резкой форме. Патриарх и высшие чины обращались к толпе с амвона с увещанием, и префект претория взял на себя обязательство восстановить прежнюю цену на хлеб.[244]

Время шло в тревожном ожидании предстоящих бедствий. Патриарх Сергий поднимал религиозное настроение населения всенародными молениями и ночными бдениями. На всех воротах сухопутных стен, по его приказанию, был написан образ Богоматери с предвечным Младенцем на руках.[245]

Сначала, по-видимому, около середины июня, появились персы на азиатской стороне Босфора. Захватив Халкидон, они заняли берег своими военными силами и подвергли жестокому опустошению окрестности, жгли селения, дворцы, храмы и монастыри.[246] В день Петра и Павла (29 июня) передовой отряд хана, числом до 30 тысяч человек, подошел к Долгой стене, и хан сам известил столицу через посланного, что он займет как саму стену, так и местности внутри нее. Конные отряды византийской армии, стоявшие на передовых постах, в тот же день стянулись в город (то было воскресенье). Передовой отряд аваров, перейдя Долгую стену, расположился в селении Мелентиады (поблизости от города Афиры, ныне Буюк-Чекмедже) на пути к Силимврии. Аварские дозоры рыскали по окрестностям, появлялись перед городской стеной и навели такой страх, что никто не выходил из города. Так прошло десять дней. Аварские разъезды перестали появляться в виду города. Воспользовавшись этим затишьем, конюхи солдат под охраной конного отряда с присоединившимися к ним селянами, вышли за десять миль от города собрать жатву в одном имении. Отряд наткнулся на неприятеля и выдержал с ним серьезную стычку, защищая конюхов и селян. Вскоре после того отряд аваров в тысячу человек выехал на высоты по ту сторону Золотого Рога и, встав поблизости от церкви Маккавеев, сигнализировал огнем персам. Те ответили на сигнал таким же способом из Хрисополя (Скутари).[247]

Около того времени в Константинополь вернулся отпущенный ханом из Адрианополя Афанасий, исправлявший посольство к нему по поручению регентов. Хан прислал его с поручением узнать, за какую сумму город готов откупиться от его нашествия. Но Афанасий застал город в полной готовности дать отпор хану, видел на смотре 12 тысяч конного войска и убедился в бодром настроении населения.

Он отправился к хану с ответом, что по существующим в договоре обязательствам хан не имеет права приближаться к городу. Хан не принял Афанасия и грозился завоевать город.

29 июля, во вторник, население Константинополя увидело со стен несметные полчища хана, которые заполнили все пространство от моря до моря. По словам Феодора Синкелла, хан хотел этим зрелищем лишь навести ужас на город грозным видом своего воинства.[248] Огромная рать хана состояла, кроме аваров, из болгар, гепидов и в огромном большинстве — из славян. Последние делились по вооружению на два разряда: легковооруженных и панцирных. Патриарх Сергий старался ободрить население, внушая надежду на помощь свыше. Он совершил крестный ход вдоль стены с иконами Богоматери и Нерукотворного Спаса в сопутствии огромного числа членов клира и монахов. Такие же крестные ходы он продолжал и в следующие дни, когда началась осада.

30 июля воинство хана начало распределяться на позициях по всей линии стены города от Золотого Рога до Пропонтиды. Несмотря на свой явно враждебный образ действий, хан потребовал от города присылки провианта, и это требование было исполнено от имени молодого императора в виде личной любезности хану.[249] Ему было доставлено вино и разные пряности.

Самое высокое место по линии стены и спуск в долину Лика от ворот Полиандра (Харизия) до ворот Романа (Τοῦ Πέμπτου) занял сам хан с лучшими своими силами.[250] Дальше к югу до Пропонтиды расположились славяне. Вечером третьего дня началась установка метательных орудий, продолжавшаяся и весь следующий день. Орудия, как то было принято, прикрывались сырыми кожами в предупреждение возможности поджога. На своих позициях хан установил 12 осадных башен, которые высотой сравнялись с зубцами городской стены. На третий день, 31 июля, шла усиленная перестрелка со стены с целью помешать неприятелю в его приготовлениях (если можно так понять не вполне ясный текст Феодора). Тогда же произошла упорная битва близ храма Богородицы у Источника, неподалеку от Золотых Ворот, в которой славяне понесли большие потери.[251]

Пользуясь знакомством славян с морем, хан задумал осаду не только с суши, но и с моря. В обозе, сопровождавшем воинство, привезено было множество лодок, и хан распорядился спустить их на реку Варвисс, впадавшую в Золотой Рог, и в мелких местах северной части Рога, куда не могли проникнуть глубоко сидевшие военные суда имперского флота. Эскадра имперских судов вошла в Золотой Рог, вытянувшись в линию от Влахерн до предместья, носившего имя «Источник» (Пиги), и церкви св. Конона, к западу от нынешней Галаты. Ханские отряды заняли также побережье Босфора к югу от Сосфения и захватили гавань Хелы, имея ввиду устроить оттуда сообщение с персами. В приготовлениях к штурму города и спуске лодок прошли еще два дня, пятница и суббота.

Вечером в субботу, 2 августа, хан потребовал прислать к нему посольство для переговоров, что и было исполнено. Посольство исправляли четыре патриция, с Георгием во главе, и синкелл Софийского храма Феодор, описавший впоследствии эту осаду в патетическом Слове, которое дошло до нас. Прием посольства имел для него унизительный характер. Хан восседал на троне, рядом с ним сидели три знатных перса в шелковых одеждах, а послы императора должны были стоять перед ними. В гордой речи хан заявил послам о своем союзе с персами и, указывая на грозящую столице гибель, требовал безусловной сдачи. Он предлагал жителям выйти, сохраняя на себе лишь рубашку и верхнее платье: «Вы не можете, — говорил он, — обратиться ни в рыб, чтобы спастись в море, ни в птиц, чтобы улететь в небо». Послы выражали готовность вести переговоры о размере выкупа, но хан твердо стоял на требовании безусловной сдачи города и отпустил послов ни с чем.[252]

В ту же ночь персидские послы были отправлены назад в Хрисополь на двух лодках из гавани Хелы. Но обе лодки были захвачены, и одна из них — вследствие предательства рулевого. Голову одного из послов подбросили на следующий день в персидский лагерь с письмом, извещавшим Шахрбараза, будто хан заключил с императором мир и выдал послов. Другого перса с отрубленными руками и подвязанной головой третьего отослали в стан хана.[253]

В воскресенье, 3 августа, хан, еще не зная о гибели послов, выехал из Хелы, чтобы наблюдать за спуском лодок, которые должны были перевезти вспомогательный отряд персов из Хрисополя. Корабли имперского флота держали охрану пролива, но ночная темнота позволила славянам обмануть бдительность сторожевых судов и переправиться на азиатский берег.[254]

В течение трех последующих дней шли, по свидетельству Феодора, непрерывная перестрелка и попытки штурма по всей линии обложения города, а также и с моря на подплывавших лодках славян. Осаждавшие страдали при этом в гораздо большей степени, чем защитники, и кучи варварских трупов оставались на местах, где шел штурм. Защитники не терпели существенных потерь, хотя и среди них было немало раненых.[255] Хан, окруженный панцирными всадниками, сигналил с высокого места на северном берегу Рога персам. С особенным ожесточением штурм шел по всей линии в девятый день и не прекратился и ночью.

На 7 августа, в четверг, десятый день осады, хан назначил общий штурм города с суши и с моря. В глубине Золотого Рога было собрано множество судов и лодок, на которые были посажены панцирные воины. Большинство составляли славяне, но были также и болгары.[256] Вся эта флотилия должна была двинуться к городу по сигналу с мыса близ Влахерн, называвшегося «Крыло» (Πτερόν), сделать приступ со стороны Золотого Рога и оказать тем поддержку штурму с суши по всей линии стены. План хана был выдан Вону, и он принял свои меры. Вдоль обоих берегов Золотого Рога у Влахерн были расставлены готовые к бою диеры и триеры. Когда все было готово, был дан сигнал огнем с условленного места. Флотилия, принимая этот огонь за условный сигнал хана, двинулась всей своей массой к Влахернам. Византийские военные корабли атаковали врага с двух сторон, громили его из орудий на палубах, опрокидывали лодки, топили людей, и в короткое время кили опрокинутых славянских судов и плавающие трупы погибших представляли, по словам очевидца, зрелище суши на волнах Золотого Рога.[257] Армянский отряд вышел из Влахерн и поджег ограду церкви св. Николая. Спасшиеся от крушения, плававшие во множестве среди трупов и разбитых лодок, приняли этот огонь за условный сигнал хана и устремились к этому месту берега.[258] Но их встречали воины армянского отряда и нещадно избивали. Некоторые подплывали к подножью того холма, с которого хан наблюдал картину крушения славянского флота. В бешенстве за постигшую его неудачу, хан приказал избивать тех, кому удавалось выбраться на берег. Спаслись лишь те немногие, которые выплывали на другой берег Золотого Рога и, выбираясь из воды, укрывались в поросших лесом возвышенностях.[259] Весть о полном разгроме флота облетела город, подняла настроение защитников, дошла до осаждавших, и славяне не только приостановили штурм, но и стали покидать окопы. Защитники открыли ворота, сами перешли в наступление, преследуя отступавших. К воинам присоединились женщины и дети.[260]

Хан не имел уже возможности восстановить порядок в своем расстроенном воинстве, понесшем столько потерь. Выставив сторожевой отряд аваров, он в ту же ночь отдал приказ снять кожи с орудий, откатить их от стен, разобрать палисады, разрушить башни и сжечь весь этот огромный материал. Странное зарево осветило весь город. Пожар длился всю ночь, и дым разносило по всему городу. Персы, видевшие зарево над городом, полагали, что город взят, и радовались успеху своего союзника, который справился и без их помощи.[261]

Несмотря на полную очевидность своего поражения, хан начал переговоры. Но магистр Вон ответил, что он не уполномочен вести их, так как из Азии идет с войском брат императора Феодор, который вскоре переправится через пролив и будет преследовать хана до границ его владений. Хан заявил, что он вынужден отступить ввиду затруднений продовольствовать свое воинство и грозил вернуться опять с новыми силами, чтобы отомстить за свою неудачу. Началось отступление под охраной арьергарда, который, раньше чем покинуть свои стоянки, жег и уничтожал все уцелевшие постройки в окрестностях города. Из городских зданий в огне погибли две церкви: св. св. Козьмы и Дамиана и св. Николая.[262] В отступавшем воинстве хана было множество раненых и свирепствовала большая смертность, как стало то вскоре известно от перебежчиков.[263] В течение многих дней вытягивали на берег лодки славян и трупы утонувших и сжигали. При этом выяснилось, что у славян женщины принимали участие в войне вместе с мужьями, так как оказалось много женских трупов.[264]

Когда для персов выяснилась истина о полной неудаче хана и его отступлении с разбитыми остатками его воинства, Шахрбараз покинул свои стоянки и увел войска в Сирию.[265]

Население столицы торжествовало свою победу, и общий голос приписывал спасение от страшной опасности защите свыше. Пресвятая Богородица сама спасла свой город. Современник, описавший это событие в Пасхальной Хронике, занес в свой рассказ сообщение, будто аварский хан еще во время осады говорил, что он сам видел, как какая-то женщина в великолепном одеянии ходила одна по стене города.[266] Феодор Синкелл в своем восторженном «Слове» приписывает победу на море самой Богородице: грозный вид варварского флота привел моряков в смятение и они готовы были отступить под напором неприятеля, но сама Богородица «проявила свою мощь и силу, не как Моисей жезлом раздвинул и затем сомкнул Чермное (Красное) море, но мановением и единым хотением повергла в море колесницы Фараона и его силу и покрыла волнами всех».[267] В память чудесного спасения столицы был установлен обычай читать 8 августа в церквях «Краткую историю о нашествии персов и аваров». Таково свидетельство древнейшего пергаменного синаксария месяца августа, хранящегося в Венской Королевской Библиотеке. В патмосском синаксарии, рукописи IX века, под 7 днем августа читается следующее: «Справляется лития во Влахернах против варваров. И память о нашествии варваров, когда они молитвами Пресвятой Богородицы были потоплены в заливе (ἐν τῷ λάκκῳ)».[268] Во всех изложениях истории Византии со спасением столицы от нашествия аваров связывается возникновение великолепного вдохновенного гимна во славу Пресвятой Богородицы, носящего название Акафиста, который положено читать в пятницу шестой недели Великого Поста. Этот обычай перешел к нам на Русь, и Акафист Богородицы послужил образцом для многих подобных гимнов последующего времени. В поисках автора Акафиста Богородице многие видные ученые останавливались на патриархе Сергии, хотя в предании нет на то указаний.[269] Но в недавнее время появились два исследования, которые дали новое решение старому вопросу. Известный византинист Попандопуло-Керамевс на основании точного анализа свидетельств предания об Акафисте Богородицы доказал, что нет никаких оснований возводить обычай чтения Акафиста в указанный день ко времени Ираклия. Чтение Акафиста было связано с воспоминанием о нескольких осадах Константинополя, а именно: при Ираклии, Константине IV и Льве Исавре. Самый день чтения был сначала передвижной и закреплен лишь при патриархе Фотии. По мнению П. Керамевса, самое поминовение осады было установлением Фотия в связи с пережитой в его патриаршество осады Константинополя русскими в 860 году. П. Керамевс готов признать автором Акафиста Фотия. Крыпякевич, остановившись в своем исследовании на содержании и характере самого текста Акафиста, сделал весьма вероятным положение, что Акафист был творением величайшего христианского поэта и гимнографа — Романа Сладкопевца, с добавлением к первоначальному тексту кондака «Взбранной воеводе». Это добавление было вызвано новым назначением Акафиста, не имевшего вовсе цели благодарения за спасение столицы империи от пережитых ею опасностей.[270]

Счастливый исход осады Константинополя аварами не был единственным успехом во внешних отношениях империи за 626 год. В том же году одержал блестящую победу над персами брат императора Феодор. К сожалению, сведения об этом событии, сохраненные преданием, исчерпываются скудной заметкой в хронике Феофана, который не отметил даже и места, где была одержана эта победа. Хосров поручил, как было уже указано, войну с Ираклием Шахину. Ираклий предоставил командование в пределах Малой Азии Феодору, а сам со своей армией удалился в Лазику. Где и как произошла встреча персов с войсками Феодора, остается неизвестным. Феофан упоминает лишь о блестящей победе, которая была одержана при особых обстоятельствах: над персами разразилась гроза, а над войсками Феодора сияло солнце. О Шахине он сообщает, будто тот от огорчения впал в болезнь и вскоре умер; а Хосров проявил свою жестокость тем, что потребовал присылки к нему трупа умершего, и подверг его всякому бесчестью.[271]

В ту пору, когда столица империи ликовала о своем спасении, император находился в далекой кавказской области и готовил новый удар Хосрову. Патриций Вон, благополучно справивший свой тяжкий подвиг управления государством в отсутствие государя, недолго пережил свою победу над ханом. 11 мая следующего 627 года он скончался и был погребен в храме Иоанна Предтечи в Студийском монастыре.[272] За его смертью регентство при малолетнем императоре осталось в руках одного патриарха Сергия.

Осада Константинополя была для аварского хана последним крупным предприятием. Неудачный исход ее имел своим последствием ослабление его власти над подчиненными ему племенами. Процесс разложения созданной аварами державы начался еще раньше 626 года. За три года до того в пределах нынешней Чехии возникло первое славянское государство, сумевшее отвоевать себе свободу от аваров и организоваться самостоятельно. Во главе этого движения против насильников стоял Само, которому наше предание приписывает франкское происхождение. Отбившись от аваров и изгнав их из пределов племен, которые он сумел объединить под своей властью, Само удачно справился и с франками, столкновение с которыми было вызвано обидами купцам, являвшимся к славянам из державы Дагобера. К сожалению, наши сведения о судьбе Само и его царства исчерпываются скудными данными, сохраненными франкским летописцем Фредегаром.[273]

Через несколько лет после того, как Ираклий был на высоте своей славы и водворял Крест в Иерусалиме, у аваров была тяжкая междоусобная война со славянами. Сведение об этом сохранил певец славы Ираклия, Георгий Писида, в своей поэме на торжество возвращения Креста из персидского плена. — «Скиф убивает славянина и сам погибает, и окровавленные взаимным истреблением сходятся они лицом к лицу в битве. А ты, с венцом на голове и со скипетром в руках, молчишь, как судья на состязании среди борцов, сам потрудившись в борьбе со многими, а теперь прекратив борьбу. Твоего мановения ждут пребывающие в состязании... и ты смеешься на позорище варваров, видя в унижении прежних гонителей».[274] Поэма написана под живым впечатлением вестей из Иерусалима о водворении Креста на Голгофе и относится, таким образом, к первой половине 630 года. Георгий не делает никакого намека на место события в обширной аварской державе. Но быть может правильно будет угадать, что он разумеет события в Далмации. В путаном и недостоверном в своем целом повествовании Константина Багрянородного о сербах и хорватах есть, однако, некоторые свидетельства, не возбуждающие сомнения относительно своей недостоверности. Таково показание царственного автора, что хорваты выгнали аваров из Далмации и отвоевали себе самостоятельность.[275] Изрезанная горными хребтами страна представляла большие удобства для обороны осевшего в ней земледельческого населения против кочевников, какими оставались и в ту пору авары. Освобождение хорватов путем кровавой борьбы могло послужить сигналом для восстания и в среде других племен на широком пространстве занятых ими областей. Повествование автора «Чудес св. Димитрия Фессалоникийского» о Кубере[276] и его попытке захватить Фессалоники (событие, относящееся к концу VII века) позволяет заключить, что славяне, утвердившиеся в Македонии поблизости от Фессалоник, стояли в определенных отношениях к городу и не находились уже под властью хана, имевшего своей столицей город Сирмий.[277]

Вскоре после войны со славянами, окончившейся неблагополучно для аваров, хан скончался, и вопрос о его преемнике вызвал новую междоусобную войну, и на этот раз — между аварами и подчиненными им болгарами в самых недрах аварской державы в Паннонии. Свидетельство об этом сохранил с точным указанием даты историк франков Фредегар.[278] По его сообщению, в 9-й год правления Дагобера (т. е. 631-632) одного претендента на ханский трон поддерживали авары, другого — болгары. Авары одолели своих противников. Побежденная болгарская орда принуждена была выселиться и искала убежища во владениях франков.[279] Дагобер разрешил болгарам перейти в Баварию; но когда они водворились в этой области, он приказал баварцам перебить пришельцев. Из целой орды спаслось только 700 человек, которые со своим ханом Альциоком (Alciocus), как называет его Фредегар, нашли убежище у славян. Но они там не ужились, и через 30 лет после того, завязав сношения с царем лангобардов Гримвальдом, перешли к нему и были поселены в пределах Беневентского герцогства. Павел Диакон дает болгарскому хану имя Альцеко и замечает, что в его времена (IX век) эти болгары говорили на латыни, но не забывали также и своего языка.[280] Выход целой болгарской орды являлся существенным ослаблением сил хана.

Вскоре после этой междоусобной войны в Паннонии, и быть может не без связи с нею, совершилось освобождение от верховной власти аварского хана всех гуннских племен Черноморского побережья. Во главе мятежного движения стал Кубрат, хан унногундуров, как называет Никифор его улус.[281] То был человек небезызвестный в столице. По сообщению Иоанна Никиуского, Кубрат прожил годы своего детства при дворе, будучи, вероятно, отдан в заложники, получил христианское воспитание и был лично предан Ираклию и его семье.[282] Около 636 года он изгнал гарнизоны аваров из пределов своих кочевий, вступил в соглашение с императором, заключил с ним союз и отвоевал свободу своих соплеменников от аваров. Император со своей стороны щедро его одарил и предоставил ему звание патриция. Таково сообщение Никифора.[283] Тот же автор сохранил свидетельство, что уже дядя Кубрата, по имени Органá, являлся в Константинополь ок. 619 года, принял крещение, был удостоен звания патриция и с щедрыми дарами отослан на родину.[284] В сообщениях о позднейших событиях Кубрат является родоначальником всех ханов пяти орд болгарского племени. Это свидетельство не может претендовать на историческую достоверность, но позволяет предположить, что Кубрату удалось подчинить себе всех своих соплеменников и отстоять их независимость от аваров. Таким образом, в конце правления Ираклия авары не представляли уже никакой опасности для империи и держава их сократилась до земель Паннонии, где имел пребывание хан со своей ордой и множеством переселенных на север от р. Савы пленников из задунайских областей. Скудность предания не позволяет выяснить, в какой мере это ослабление аваров было делом дипломатии византийского двора и самого императора.

ВТОРАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ ИРАКЛИЯ ПРОТИВ ПЕРСОВ

[234] Georg. Pis. Bel. Avar. 266.

[235] Niceph. 15, 12. — Среди совершенно нелепых и путаных подробностей о походе Ираклия в Персию патриарх Евтихий сохранил свидетельство об организации этого похода из Трапезунта. P. G. 11, 1087 (231).

[236] Chr. min.(Scr. Syri. IV), 113; Mich. Syr. XI, 3, 408 (первый год геджры). — В летописи Ильи Нисибинского это событие отнесено к 6 году геджры, 938 г. «греков», т. е. 627 г. Scr. Syri. VII 62, 20.

[237] Chr. min. ib.

[238] См. т. II.

[239] Míracula S. Demetrii, Acta Sanct. Aprilis, IV, p. 162.

[240] Theodorí hom. 6, 17-27.

[241] Georg. Pis. Bel. Avar. 269-276; 280; Theod. hom. 7, 10-8, 1 — Τείχη γάρ ώχύρου καί πάντα τά προς πολεμικήν χρείαν έξήρτυε (Bonus).

[242] Chron. Pasch. 726, 14-15. — Позднейшие сооружения, особенно от времени Мануила Комнина, охватили гораздо более широкое пространство, и стена Ираклия может быть лишь намечена в одном месте к северу от храма. См. van. Millingen. Byz. Const. 164 сл. Никифор, 18, 9, упоминает προτείχισμα Βλαχερνών, — значит, была и стена, τείχος.

[243] Когда и как была восстановлена хлебная раздача после кризиса 618 г., об этом нет известий.

[244] Chr. Pasch. 715, 9-716, 8.

[245] Theod. hom. 7, 14-32.

[246] Ib. р. 8. 31 — πρῶτος δε τοῦ πορπολεῖν ό έκ ανατολῶν άπήρξαιο βάρβαρος, ό τῆ γείτωνι πόλει τῆ Καλχηδόνι πανστρατιά προςκαϑήμενος. Chr. Pasch. 716.

[247] Этот древний способ сигнализации, упомянутый в трагедии Эсхила «Персы», оставался в употреблении в армии времени Юстиниана. Анонимный автор Стратегики, Griechische Kriegsschriftsteller, Köchly und Rüstow, II, отводит целую главу этому важному по тем временам способу осведомления о наступлении неприятеля: VIII, р. 62-64. Позднее, в пору непрерывной войны с арабами и ежегодных вторжений в пределы империи их конных ополчений в определенные сроки зимы и лета, на линии от Тарса до Константинополя было восемь пунктов, сигнальные огни которых немедленно оповещали столицу о выступлении арабов. — См. Const. Porphyr. De cerim. p. 492, где дано точное перечисление сторожевых пунктов.

[248] Theodori horn. 9, 20-28. Ср. Georg. Pis. b. Av. 177 сл.

[249] Ib. 9, 30-36.

[250] Ворота Харизия называются ныне Эдирне-капусси, т. е. Адрианопольские.

[251] Ib. 9, 32-10, 12. Ср. позднейшие описания этой осады. — Patr. Gr. 92, 1349; 1357.

[252] Подробный рассказ о посольстве с приведением речей — Chron. Pasch. 721, 3-722, 15.

[253] Chron. Pasch. 722, 14-723, 15.

[254] Ib. 724, 8 — с этого места в тексте хроники есть пропуск, соответствующий событиям 5, б и 7 августа, отмеченный впервые Васильевским. Виз. Врем. III (1896), стр. 71, прим.

[255] Theod. hom. 12, 22-27.

[256] Эта подробность сохранена Георгием Писидой. Bel. Av. 409.

[257] Theodori hom. 15, 35-37.

[258] Chr. Pasch. 724, 11-15.

[259] Theodori hom. 15, 39-40.

[260] Ib. 16, 7-18.

[261] Ib. 17, 14-20.

[262] Chr. Pasch. 725, 18-20.

[263] Theod. hom. 16, 5-8.

[264] Niceph. 18, 22.

[265] Theod. hom. 17, 22-27. — Таково свидетельство очевидца. У Феофана (316, 26) Шахрбараз остается на зимовку в Халкидоне, грабит и разоряет окрестности. — Интересно отметить, что в сирийских источниках осада Константинополя аварами превратилась в осаду его персами. Mich. Syr. XI 3, 408-409. Вожди Шахрбараз и Кардариган переправили войска во Фракию и в течение целого года безуспешно вели осаду. В изложении патриарха Евтихия — Annales, P. G. 111, 1086 (227), — сам Хосров в течение шести лет держит Константинополь в осаде.

[266] Chron. Pasch. 725, 9-11.

[267] Theod. hom. 15, 17-35. — Ср. 9, 37-10, 12.

[268] Пападопуло-Керамевс. Акафист Божьей Матери, Виз. Врем. X (1903) 269. Ср. Дмитриевский. Описание литург. рукоп. 1, 101 — с указанием даты: κατά τούς καιρούς' Ηρακλείου τοῦ βασιλέως καί Σέργίον πατριάρχον.

[269] Krumbacher. Gesch. der. byz. Literatur, 2-te Aufl. 671-672.

[270] Krypiakewicz. De hymni Acathisti auctore. Byz. Zeitsch. XVIII (1909), 356-382. — Вопрос об Акафисте Пресвятой Богородице имеет чрезвычайно большую литературу, которая сведена в указанной статье Крыпякевича. Относительно авторства Акафиста в таком же смысле, как делает это Крыпякевич, высказывался архимандрит Амфилохий: Кондакарий в греческом подлиннике XII-XIII в., стр. 16. Но в русской богословской литературе это решение вопроса встретило немало возражений. См. исследование Алексия Попова. Православные русские акафисты, изданные с благословения Святейшего Синода. Казань. 1903, стр. 26-28.

[271] Theoph. 315, 16-26.

[272] Chron. Pasch. 726, 16-727, 2.

[273] Fredeg. H. F. 4, 48; 68, р. 144; 154. Ср. Успенский. Первые славянские монархии, стр. 17.

[274] Sternbach. Georgii Pisidae carmina inedita (Wiener Studien, XIII, 1891). Стихи 78-91.

[275] Const. Porph. De adm. imp., с. 30.

[276] Акад. Успенский в своей статье «О вновь открытых мозаиках в церкви св. Димитрия в Солуни», помещенной в Изв. рус. арх. Инст. в К-поле, XIV (1909), сделал попытку смешать в одном лице болгарского хана Кубрата, вступившего в союз с Ираклием ок. 638 года, с Кубером, о котором сохранил свидетельство автор «Чудес св. Димитрия». См. стр. 51-59. — Затрудняюсь понять, что могло навести почтенного академика на эту странную мысль, которая вносит лишь путаницу в исторически ясный образ Кубрата.

[277] Acta Sanctorum Octobris, IV, 179-184 (§§ 195-207).

[278] Fredegar. H. F. с. 72.

[279] Фредегар дает цифру 9 тысяч, но вероятнее — десять тысяч, так как эта цифра имела у кочевников типичное значение улуса.

[280] Paul. Diac. H. L. 5, 29.

[281] Имя унногундуры — ούνογ ουνδοῦροι — как транскрибирует его Marquart — принадлежало улусу, который выдвинулся после разгрома оногуров и кутургуров аварами, о чем сообщает Агафия. Agap. 5, 11. — Диакон Агафон, современник выдворения болгар за Дунаем и нашествия Тербела в 712 году во Фракию, называет болгар двойным именем: Ουννογοῦροι Βούλγαρον. — Mansi, XII, 193 В.

[282] Chron. de Jean de Nik. с. 120, p. 580.

[283] Niceph. 24, 9-15.

[284] Niceph. 12. 20-29. — Cp. J. Marquart. Die altbulgarischen Ausdriicke in der Inschrift von Catalar. Изв. Рус. Арх. Инст. в Константинополе, XV (1911).