Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В 1995–1999 гг. на улицах и на площадях трех десятков немецких городов можно было наблюдать одну и ту же картину — очередь у входа в здание, где размещена документальная выставка, название которой обозначено на заметном издалека щите с непривычными для ФРГ словами: «Война на уничтожение. Преступления вермахта в 1941–1944 гг.».

«Война на уничтожение»… Формула едва ли не шокирующая: о бедах, причиненных немцами народам Советского Союза, о целях и методах гитлеровской агрессии против нашей страны в сегодняшней Германии пишут и говорят не очень охотно и, как правило, применяя иную лексику. В ходу, например, словосочетание «война на Востоке» — никого вроде бы не задевающее, но несущее столь же определенный идеологический заряд, как и конструкция «война двух диктатур».

Передвижная документальная экспозиция о преступлениях вермахта была подготовлена Гамбургским институтом социальных исследований. Идея экспозиции неразрывно связана с деятельностью директора института Яна Филиппа Реемтсмы, получившего миллионное наследство, — ученого, человека независимых суждений. Институт был основан в 1984 г. как частный научный центр. Он располагает первоклассной библиотекой, архивом, издательством, выпускает собственный журнал, серии книг и брошюр. Программа института, если ее сформулировать коротко, состоит в исследовании феномена современной цивилизации методами синтеза современных наук: социологии, политологии, истории, культурологии.

Душой выставки, ее непосредственным организатором был Ханнес Геер, сторонник левых убеждений, активный участник студенческих выступлений 1968 г. Он, в отличие от иных тогдашних молодежных лидеров, сохранил мятежный дух и независимость суждений. «Я стремлюсь, — говорил мне Геер, — не к тому, чтобы выносить приговор, но к тому, чтобы изучить, как и почему происходили трагические события. Нужно помешать их повторению».

Для реализации проекта был сформирован международный коллектив ученых — 29 авторов из 6 стран (ФРГ, Великобритания, США, Израиль, Австрия, Латвия; увы, для участия в проекте не были привлечены российские историки). Исследователи опирались на принципиально новую источниковую базу: документы были извлечены из фондов государственного военного архива ФРГ во Фрайбурге, часть анализируемых и опубликованных учеными материалов обнаружена Ханнесом Геером и его коллегами в архивах Москвы, Подольска, Минска, Риги и других городов бывшего СССР. Без новых отношений между Германией и Россией, без перехода наших архивохранилищ (хотя бы частично) к режиму открытости был бы, очевидно, невозможен нынешний высокий уровень исследований немецких ученых об агрессии Третьего рейха против СССР. Итогом реализации проекта стали не только экспозиция, но и выпущенный в 1995 г. под редакцией Ханнеса Геера и Клауса Наумана сборник «Война на уничтожение»[888] объемом около 700 страниц.

Выставка — это только верхушка айсберга, только часть фундаментального исследовательского проекта «Вермахт и нацистские преступления». Задачи научного проекта были определены следующим образом:

— дать последовательно научную трактовку комплекса «вермахт — нацистская система — война на уничтожение», раскрыть активную роль командования немецких вооруженных сил в утверждении на оккупированных территориях Европы, прежде всего Советского Союза, «системы разбоя, террора и опустошения»;

— показать, что преступления, совершенные солдатами, офицерами и генералами вермахта, отражали «общий процесс социальной варваризации» в национал-социалистической Германии;

— выяснить причины вытеснения преступлений вермахта из социальной памяти ФРГ, реконструировать «психограмму коллективной интерпретации прошлого», изучить факторы, приведшие к стабильности «мифа о неполитическом вермахте», к формированию в западногерманской историографии «шкалы стереотипов — от утверждений о бессилии вермахта и превращении его в жертву режима до трактовки его действий как “оборонительной битвы” на Востоке»[889].

Почему осью дискуссии о нацистском режиме оказалась именно проблема «вермахт и военные преступления»? Может быть, такой поворот дискуссии в ФРГ не очень понятен нашим соотечественникам: ведь для жертв развязанной немцами войны на уничтожение не имело значения, являлись ли их палачами военнослужащие вермахта, СС, айнзацгрупп, полиции или других формирований. Все они были на одно лицо — немцы, фашисты, напавшие на страну, убивавшие ее жителей, уничтожавшие города и села.

Германское общество явно не было готово к восприятию тех, говоря словами Льва Толстого, «злых истин, которые, бессознательно таясь в душе каждого, не должны быть высказываемы»[890]. В социальном сознании Федеративной Республики доминировало представление о том, что вермахт вел против Советского Союза «чистую войну», которая не вступала в противоречие с международными правовыми нормами. Что же касалось очевидных преступлений на оккупированных территориях СССР, то они привычно относились на счет нацистских карательных формирований. Вина за агрессию и ее провал перекладывалась на фюрера, криминальные акции объявлялись привилегией «грязных СС», а вермахт именовался высокопрофессиональной армией с незапятнанной репутацией. Одна из западногерманских газет констатировала: «Вермахт и нацистское государство, война и Холокост, железный крест и свастика — эти понятия тщательно отделяются друг от друга в подсознании нации»[891]. Опровергая аргументы апологетической историографии, Вольфрам Ветте указывает: все «преступные приказы», связанные с нападением на СССР, были разработаны «не какими-то нацистами, находившимися вне рядов вермахта, но офицерами в органах высшего военного командования»[892].

Для историков, для общественного мнения обращение к криминальной роли вермахта играет особую роль. Парадоксальный аспект ожесточенных дебатов вокруг выставки состоит в следующем: базовые факты, которые легли в основу экспозиции, были известны и опубликованы в трудах немецких историков, но нежелательные реалии просто не воспринимались общественным мнением. Очевидно, дело было не в уровне исторических изысканий, а в уровне исторического сознания германского общества. Можно полностью присоединиться к тезису Ральфа Джордано: «Прорыв к публичной дискуссии и снятие многих табу потребовали времени, равного жизни двух поколений»[893].

«Военно-историческая наука, — отметил Норберт Фрай, — уже в 60-е годы нанесла удар по легенде о “чистом вермахте”, возникшей в качестве ответа на Нюрнбергский процесс. Но результаты научных изысканий долгое время не воздействовали на социальное сознание, и только теперь, спустя полвека после окончания войны, пришел час для реализации проекта Института социальных исследований». Выставка, по убеждению Фрая, «повернула германское общество лицом к теме, которую историческая наука слишком долго разрабатывала с большой оглядкой». Историк обратил внимание на «диалектику вытеснения из социальной памяти преступлений нацистского режима и формирования реальных представлений о злодеяниях национал-социализма»[894].

Прежние разоблачения, касавшиеся преступной роли промышленников, финансистов, дипломатов, юристов и других представителей немецкой элиты в 1933–1945 гг., относились к ограниченному числу лиц и профессиональных групп. Должно было пройти пол века, чтобы германское общество начало воспринимать обвинения, относящиеся к военнослужащим вермахта. Через ряды нацистских вооруженных сил прошли 18–19 млн немцев, и вопрос о соучастии военнослужащих в преступлениях затрагивал практически каждую немецкую семью. Речь шла не о каких-то абстрактных преступлениях, а о преступлениях отцов и дедов большинства граждан ФРГ. Организаторы выставки «Война на уничтожение» шли на риск, понимая, что их проект «вскрывает старые раны и старые могилы». Они хорошо знали, что «при обсуждении темы “вермахт и преступления” немедленно вспыхнет пламя спора»[895]. Они предполагали, что результаты их работы станут предметом жестких дискуссий и в историческом цехе, и в обществе, поскольку правда о преступных деяниях вермахта в оккупированных районах СССР прямо связана с категориями национальной ответственности и национальной вины.

Сотрудниками института были найдены новые, нетрадиционные ракурсы в освещении характера нацистского оккупационного режима на советской территории. Геер и его коллеги использовали кинематографический прием, выхватывая из кровавой истории «нового порядка» отдельные «кадры»: варварские деяния 6-й германской армии на ее пути от западной границы Украины до Сталинграда; охота за людьми с целью их угона в Германию; так называемые антипартизанские акции в Белоруссии.

Общее число посетителей выставки составило около 860 тысяч человек. Но в поле ее воздействия оказалось втянуто значительно больше граждан ФРГ: необходимо учесть многочисленные лекции, телепередачи, встречи с политическими деятелями и учеными, дебаты в бундестаге и региональных парламентах, в местных собраниях депутатов; издано более двух десятков книг, посвященных дискуссиям вокруг экспозиции[896].

…В центре выставочного зала — крупный макет Железного креста — военного ордена, ставшего традиционным символом прусской, а затем и германской армии. На четырех оконечностях креста фотографии и документы. Заметные уже от входа надписи: «Преступления как повседневность», «Преступные приказы верховного командования», «Преступные приказы армейских и дивизионных командиров», «Язык насилия». И фотографии, сотни неотретушированных любительских снимков, сделанных немецкими солдатами или офицерами «на память». «Сюжеты одни и те же: телеги с останками советских пленных, рвы с телами расстрелянных, горящие русские деревни, массовые казни на городских площадях, эшафоты, окруженные солдатами — и напуганными, и ухмыляющимися, палачи и их добровольные помощники, самодовольно позирующие на фоне трупов… В каком бы городе ни была размещена выставка, непременно развертывались дискуссии, которые принимали, как правило, форму полемики представителей разных поколений. В июне 1998 г. в Касселе (земля Гессен) мне довелось быть свидетелем жарких дебатов у выставочных стендов. Залы, предоставленные для ежедневных докладов и круглых столов о преступлениях вермахта, были постоянно полны, неподдельным был интерес слушателей. Безусловно, прав был ветеран Второй мировой войны, депутат бундестага граф Генрих фон Айнзидель, сравнивавший воздействие выставки на общество с «целительным шоком»[897].

Через две недели после открытия гамбургской выставки в еженедельнике «Die Zeit» была опубликована статья Карла-Хайнца Янссена. Автор назвал экспозицию «значительной и вызывающей ужас». Ее создатели, отмечал Янссен, «перешагивают черту, которую не решились перейти некоторые военные историки». «С каждой стены, — продолжал публицист, — из каждого угла на нас смотрит слово “убийство”… Они, наши отцы и деды, знали или могли знать о том, что происходит. Пришло время вспомнить… Так разрушается легенда о “чистом вермахте”, не связанном с нацистскими преступлениями, отважно и верно защищавшем отечество. Нет уже оснований для оправдания миллионов солдат, которые якобы ни о чем не знали, ничего не видели, ни о чем не слыхали. Открывается ужасающая правда, которая… никак не могла прорваться к германской общественности сквозь стену согласованного замалчивания»[898]. Авторы проекта, писала газета «Die Tageszeitung», показали войну Третьего рейха против СССР такой, «какой она была на самом деле — войной, целью которой было уничтожение и порабощение целых народов»[899]. Организаторы экспозиции были абсолютно правы в том, что солдаты и офицеры германской армии «не отличались по своему менталитету от войск Гиммлера», они «не испытывали никаких сомнений перед лицом геноцида любого рода», они видели население оккупированных районов только «сквозь прорезь прицела направленного в висок карабина». Преступные приказы командования «превратились в привычные приказы ротного командира», расстрелы женщин и детей «приобрели для солдат силу привычного рефлекса»[900].

Как явствует из опубликованных Геером показаний взятых в плен солдат вермахта, командиры ротного и полкового уровня действовали соответствующим образом: «Капитан Финзельберг выступил за два дня до вторжения с докладом о Красной армии. Он коротко рассказал о знаках различия и прочем, а потом заявил, что мы не можем брать пленных, они были бы ненужными едоками. Они относятся к расе, истребление которой будет означать прогресс». Еще одно свидетельство: «Накануне нашего выступления командир роты подполковник Принц собрал нас в амбаре. Он огласил секретный приказ: красноармейцев брать пленными только в исключительных случаях»[901]. «Зачистка территории» перед уничтожением еврейского населения проводилась подразделениями германской армии, чьи действия нередко опережали «плановый» геноцид Гиммлера и Эйхмана.

Овраг Бабий Яр в северной части Киева, где 29 и 30 сентября 1941 г. было убито более 33 тысяч евреев украинской столицы — безоружных мужчин, женщин, стариков и детей, стал всемирно известным символом фашистского варварства. Расстрелы в Бабьем Яру производились, что подтверждено материалами ряда судебных процессов, зондеркомандой 4а. Но преступление, отмечают современные немецкие исследователи, стало результатом «регулярного сотрудничества между командованием СС и 6-й армией». Решение об «экзекуции» было принято 27 сентября на совещании высших чинов СС с представителями командования 39-го армейского корпуса 6-й армии. В донесениях зондеркоманды в Берлин указывалось на «образцовую организацию» расстрелов, обеспеченную войсками вермахта.

В летопись преступлений 6-й армии вписан еще один эпизод, произошедший незадолго до взятия Киева. В августе 1941 г. частями 295-й пехотной дивизии вермахта был захвачен украинский город Белая Церковь. После расправы зондеркоманды СС со взрослыми евреями 90 детей в возрасте от нескольких месяцев до 7 лет были загнаны в барак, где находились несколько суток без пищи и воды. О состоянии детей доложили начальству два военных пастора. Подполковник Гроскурт пытался протестовать, дойдя до эсэсовского начальства и до штаба 6-й армии. Нарушив субординацию, он доложил об угрозе гибели детей командующему армией фон Райхенау. Ответ на «ненужное вмешательство» был стандартным: «дети должны быть ликвидированы», «начатая акция должна быть целенаправленно завершена». 21 августа детей расстреляли[902].

Кристиан Штрайт и другие участники гамбургского проекта установили, что существовала нерасторжимая взаимосвязь между «окончательным решением еврейского вопроса» и уничтожением советских пленных. В директивах ОКВ указывалось, что пленные «в высшей степени опасны и коварны» и поэтому «полностью потеряли право на обращение с ними как с достойными солдатами, по отношению к ним необходимо действовать беспощадно». Применение оружия против военнопленных считалось, «как правило, законным». Штрайт приходит к принципиально важному заключению: «Концлагеря смерти Освенцим-Биркенау и Майданек первоначально были построены для размещения тех советских военнопленных, которых эсэсовская империя Гиммлера должна была сохранить как рабов для гигантских промышленных комплексов. СС планировали осуществить их строительство совместно с такими концернами, как “ИГ Фарбен”. С постройкой эсэсовских лагерей для военнопленных была создана часть инфраструктуры, необходимая для осуществления геноцида. Методы уничтожения людей, применявшиеся при геноциде евреев, также были впервые опробованы при “особом обращении” с советскими пленными»[903].

Приведу также мнение Вольфрама Ветте: «Этот другой Холокост, жертвами которого были славяне России, имел более значительные количественные масштабы, чем геноцид евреев… Число тех советских граждан-славян, гибель которых — вне поля боя — была или намеренно организована, или с одобрением воспринята немцами, вероятно, значительно выше, чем число систематически уничтоженных евреев». «Я полагаю, — продолжает историк, — что извлечение уроков нам еще предстоит. Мы признали свою вину за Холокост, но не хотим сделать этого по отношению к другому Холокосту»[904].

Сильный отклик у посетителей выставки вызвал подготовленный Берндом Боллем и Гансом Зафрианом безупречно документированный раздел о кровавом пути 6-й армии от Стрыя до Волги, где верстовыми столбами были виселицы, а за спиной солдат оставались тысячи и тысячи трупов гражданских лиц. Эта часть исследовательского проекта приобрела особое значение потому, что 6-я армия, оказавшаяся в «котле» под Сталинградом, и сегодня воспринимается общественным сознанием немцев как символ страданий в окружении и плену. Со стереотипами такого рода явно контрастирует вывод ученых: 6-я армия «маршировала на Восток, не только выполняя приказы, но осуществляя преступную политику нацистского режима, активно участвуя в массовых убийствах»[905].

10 июля 1941 г. командующий армией фон Райхенау подписал приказ об «обращении с противником»: «Солдаты в штатском, которых легко узнать по короткой стрижке, должны быть расстреляны». Та же участь был уготована «гражданским лицам, манеры и поведение которых представляются враждебными». Приказ по армии от 16 июля прямо предписывал «жечь дома русских или евреев». 10 октября командующий потребовал от подчиненных «драконовских мер» для «полного освобождения немцев от еврейско-азиатской опасности». Террор, направленный сначала против комиссаров, евреев, военнопленных, выродился в серию бессмысленных всеобщих убийств. Болль и Зафриан приходят к следующему выводу: «Ни этническая принадлежность, ни политические убеждения, ни обусловленная страхом пассивность, ни сотрудничество с оккупантами — ничто не могло предохранить население от превращения в объект репрессий. Оно — во всей своей массе — стало заложником вермахта»[906].

Какой была мера ответственности рядовых немцев за содеянное в России непомерное зло? Сотрудники Института социальных исследований с горечью вынуждены констатировать: большинство населения Германии, отравленное чувством расового превосходства, ощущением политического мессианства, презрением к «малоценной жизни недочеловеков» на Востоке, поддерживало преступную политику. «Внутренняя динамика истребительной войны», по убеждению Геера, привела немецкую армию к «эрозии культуры совести», к ликвидации «последних остатков моральных сдерживающих факторов и индивидуального стыда». Гитлер уже в первые недели агрессии выиграл «борьбу за души военных», превратил вермахт, который воевал не только против советского народа, но и «против собственного страха и собственной совести», в «инструмент общества, ориентированного на насилие»[907].

Неопровержимые факты о зверствах армейских частей на оккупированной советской территории вызвали, как и следовало ожидать, резкое неприятие у многочисленных сторонников версии о «незапятнанном вермахте». Бывшие солдаты и офицеры, воевавшие на Восточном фронте, посылали в редакции газет сотни писем протеста, утверждая, что в экспозиции преобладают «односторонние, упрощенные оценки», что устроители выставки стремятся «оклеветать вермахт и его командование». В прессе солдатских союзов уже в самом начале работы выставки нередкими были тирады такого характера: «Участвовал ли вермахт в преступлениях против мирного населения? Когда мы слышим, что на выставке вновь поднимается этот вопрос, то кулаки сами собой сжимаются в наших карманах». По подсчетам журналистов, примерно треть посетителей заявляла: «Все это неправда». «Süddeutsche Zeitung» писала в связи с этим о «страхе перед тем, что находится в недрах нашей памяти»[908].

Но историческое сознание старшего поколения ФРГ нельзя однозначно охарактеризовать на основе подобных высказываний. В среде ветеранов Войны шел медленный и чрезвычайно трудный процесс отказа от позиций забвения и самооправдания. Перед нами признание открывавшего экспозицию в Гамбурге профессора Клауса фон Бисмарка, бывшего полковника вермахта, воевавшего на советско-германском фронте, многолетнего президента Института имени Гёте: «Мы жили на островке самообмана. Мы верили в то, что можно оставаться порядочными солдатами на войне, которая ведется во имя преступных целей»[909].

Примечательны слова Ганса-Адольфа Якобсена, в прошлом офицера вермахта и военнопленного: «Мы должны признать (и я в том числе), что, в конечном счете, мы были соучастниками преступлений… Мы несем историческую ответственность за то, что мы вели войну в интересах Гитлера, а не в интересах Германии или отечества, как мы тогда полагали. Хотели мы этого или нет, но мы помогали эсэсовским зондеркомандам… И наша ответственность приобретает со временем все более трагический характер»[910]. «Правда — это обвинение, которое надо выдержать, — писал политолог, участник боевых действий на Восточном фронте Иринг Фечер. — Преступления, о которых говорит нам выставка, это свидетельства нашего бесчестия. Позорным было бы вытеснять их из нашей памяти. О самоочищении не может быть и речи, если мы не научимся выметать грязь из нашего дома»[911].

Интерес широкой публики к выставке «Война на уничтожение» оказался, как мне говорили в Гамбурге ее организаторы, значительно выше первоначальных ожиданий. Популярный еженедельник «Wochenpost» констатировал: «Парадный групповой портрет благородных немецких солдат, имеющий прямое отношение к традиционной легенде бундесвера, должен быть изъят из золотой рамы»[912]. Граждане ФРГ начали, по словам Реемтсмы, осознавать пагубность «молчаливого сговора о сохранении молчания»[913].

[888] Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944. Hamburg, 1995.

[889] Naumann K. Wehrmacht und NS-Verbrechen // Mittelweg 36. 1992. H. 5. S. 130–136.

[890] Толстой Л.H. Собрание сочинений. В 22 т. T. 2. М., 1979. С. 144.

[891] Badische Zeitung. 11.03.1995.

[892] Die Zeit. 03.03.1995.

[893] Giordano R. Die Traditionslüge. Vom Kriegskult in der Bundeswehr. Köln, 2000. S. 24.

[894] Frankfurter Allgemeine Zeitung. 02.11.1999.

[895] Badische Zeitung. 11.03.1997.

[896] Die Wehrmachtsausstellung. Dokumentation einer Kontroverse. Bonn, 1997; Besuchereiner Ausstellung. Die Ausstellung «Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944» in Interview und Gespräch. Hamburg, 1998; Bilanz einer Ausstellung. Dokumentation der Kontroverse. München, 1998; Krieg ist ein Gesellschaftszustand. Reden zur Eröffnung der Ausstellung «Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944». Hamburg, 1998; Eine Ausstellung und ihre Folgen. Zur Rezeption der Ausstellung «Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944». Hamburg, 1999; Wehrmachtsverbrechen. Eine deutsche Kontroverse. Hamburg, 1999; Die Wehrmacht. Mythos und Realität. München, 1999; Der Vernichtungskrieg im Osten. Verbrechen der Wehrmacht in der Sowjetunion aus Sicht russischer Historiker. Kassel, 1999; Der Krieg in der Nachkriegszeit. Der Zweite Weltkrieg in Politik und Gesellschaft der Bundesrepublik. Opladen, 2000; Zeitgeschichte als Streitgeschichte. Große Kontroversen nach 1945. München, 2003; Verbrechen der Wehrmacht. Bilanz einer Debatte. München, 2005.

[897] Süddeutsche Zeitung. 06.03.1997.

[898] Die Zeit. 17.03.1995.

[899] Die Tageszeitung. 03.03.1995.

[900] Heer H., Naumann K. Einleitung // Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944. S. 29–30.

[901] Heer H. Tote Zonen. Die deutsche Wehrmacht an der Ostfront. Hamburg, 1999. S. 257–258.

[902] Boll B., Safrian H. Auf dem Weg nach Stalingrad // Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944. S. 272–275.

[903] Штрайт К. Советские военнопленные в Германии // Россия и Германия в годы войны и мира. М., 1995. С. 300.

[904] Ветте В. Образ врага: расистские элементы в немецкой пропаганде против Советского Союза // Там же. С. 233–234; Wette W. Sowjetische Erinnerungen an den deutschen Vernichtungskrieg // Kohl P. Der Krieg der deutschen Wehrmacht und der Polizei 1941–1944. S. 329.

[905] Boll B., Safrian H. Op. cit. S. 262–263.

[906] Ibid. S. 268, 281–283, 289.

[907] Heer H. Killing Fields. Die Wehrmacht und der Holocaust // Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944. S. 75; idem. Die Logik des Vernichtungskrieges. Wehrmacht und Partisanenkampf// Ibid. S. 115.

[908] Süddeutsche Zeitung. 22/23.02.1997.

[909] Die Zeit. 03.03.1995.

[910] Die Wehrmachtsausstellung. Dokumentation einer Kontroverse. S. 27–28.

[911] Frankfurter Rundschau. 25.08.1995.

[912] Wochenpost. 04.04.1995.

[913] Die Wehrmachtsausstellung. Dokumentation einer Kontroverse. S. 77.