Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В последнем десятилетии XX в. в ФРГ выросло влияние течений в исторической науке и в исторической публицистике, которые можно объединить в рамках понятия «новые правые». Представители этой части интеллектуальной элиты ничуть не похожи на вызывающих всеобщее подозрение неонацистов. На университетских исторических и политологических кафедрах, в издательствах, редакциях газет и журналов, на телевидении, в компьютерной сети и на видеорынке относительно прочные позиции ныне занимают бесцеремонно-напористые, респектабельные, хорошо образованные, лишенные комплексов профессионалы молодого и среднего возраста. «Быть правым, — отмечал еженедельник «Die Zeit», — ныне считается шикарным, правые вдруг объявлены последним прибежищем духа»[846]. Их цель — формирование общества «без продолжающегося преодоления прошлого»[847].

Представители «новых правых» от историографии, группирующиеся вокруг Райнера Цительмана, объявили себя сторонниками «сколь желаемой, столь и неизбежной историзации национал-социализма». «Историзация» трактуется при этом как отказ от «черно-белых стереотипов», «морализирования», «примата педагогических намерений над научно-историческими усилиями». Объединение Германии именуется шансом, полученным немцами для того, чтобы «покончить с левоинтеллектуальным рефлексом ненависти, направленной на самих себя»[848].

Для Цительмана совершенно неприемлемы перемены в общественном сознании ФРГ, которые ассоциируются с «поколением 68-го». Выдвигая тезис о «двойной травме» германской истории, он утверждал, что студенческое движение сопоставимо по своим негативным последствиям с захватом власти нацистами[849]. Цительман не упустил возможности возвести хулу на произнесенную в 1985 г. речь Рихарда фон Вайцзеккера, наполненную «обвинениями по адресу немецкого народа и его истории», «левыми стереотипами» и «ничего не значащей словесной пеной»[850].

Эрнст Нольте, кумир Цительмана и его сторонников, провозглашает: «Национал-социалистическое прошлое должно стать преимущественно предметом научного рассмотрения, а не объектом постоянной полемики». Что касается укоренившейся после «контроверзы Фишера» идеи континуитета реакционных тенденций в германской истории, то Нольте прямо заявляет: «После объединения Германии эта мировоззренческая и историческая концепция утратила свое значение, она опасна для новой государственности»[851]. Попытки фактического оправдания нацистского режима приобрели у Нольте наступательные черты. Холокост он трактует как «понятную» (хотя и «чрезмерную») «превентивную реакцию» на намерения советской стороны. Нацистская диктатура, утверждает Нольте, обладала «правом на историческое существование, она не могла быть только «воплощением абсолютного зла», в ней существовало «рациональное зерно», ее можно «понять и в известном смысле оправдать». Гитлеровский режим, полагает Нольте, являлся всего лишь выражением «контридеологии», которая «была вынуждена реагировать на установки противника»[852].

«Новые правые» достаточно громко говорят о «позитивных сторонах» нацистского режима, которые, по их мнению, «слишком поздно стали объектом исследования»[853]. Реанимирована установка о «модернизаторской функции» нацистского режима, даже об осуществленной гитлеровцами «модернизаторской революции». Под пером Цительмана «модернизация» предстает не как побочный результат существования Третьего рейха, но как доминирующий признак диктатуры[854]. Что же касается террора, то, по его словам, «преследовалось, унижалось и в конечном счете уничтожалось только меньшинство (!) изолированных по расовым причинам политических оппонентов и других маргиналов»[855]. Такие характеристики вполне отвечают тому, чтобы, возвестив «ренессанс концепций, долгое время находившихся под знаком табу», при трактовке истории гитлеровского рейха отказаться от «соображений политико-морального плана», отбросить прочь «педагогические намерения»[856].

Значительную опасность представляет некая размытость границы между воззрениями «новых правых» и постулатами консервативного течения. Ряд профессоров ведущих германских университетов, известных своими традиционно-охранительными воззрениями, по существу, выступил в поддержку «новых правых». Ганс-Петер Шварц предложил «предать водам Леты призраки недавнего прошлого». Процесс извлечения уроков из периода нацистской диктатуры пренебрежительно именуется при этом «невротической болтовней», «упражнениями больного сознания». «После долгих блужданий, — убежден Шварц, — страна возвращается к себе самой»[857]. Арнульф Баринг прямо призывал забыть о событиях «этих двенадцати лет»[858]. Яснее других, однако, высказался Михаэль Штюрмер, выразивший свое возмущение в виде вопроса: «Сколь долго будет еще дозволено Каменному гостю из прошлого налагать запреты на гражданские добродетели и любовь к отечеству?»[859]

Во время событий в Косово «Die Zeit» была одной из весьма немногих авторитетных немецких газет, выразивших беспокойство в связи с «отсутствием в обществе сомнений» по поводу ввода на территорию Сербии подразделений бундесвера. Еженедельник выражал опасения, не попадет ли Федеративная Республика в «устрашающую ситуацию, когда исчезает память об истории»[860]. Но встревожены не только редакторы и читатели либерального издания. Нельзя не согласиться с опасениями отнюдь им не сочувствующего Иоахима Феста: на наших глазах происходит отказ от «последнего табу» старой ФРГ — от «морального вердикта по отношению к времени Гитлера»[861]. «Frankfurter Allgemeine Zeitung» с нескрываемым удовлетворением провозглашала: «Освенцим не является больше основным звеном политического сознания»[862]. Но на страницах той же газеты можно было прочесть и более реалистические оценки: «Пожалуй, начало 90-х годов когда-нибудь будут именовать инкубационным периодом антиантифашизма»[863].

Процессы в германском историческом сознании 1990-х гг. позволяют прийти к выводу, что «спор историков» был, если применить термин выдающегося российского физиолога Петра Анохина, «опережающим отражением»[864] неоднозначных процессов, которые происходили и происходят в политико-идеологической сфере ФРГ. «Спор историков» завершился в 1987 г. в пользу Хабермаса и его сторонников, но, как с десятилетней дистанции полагает Вольфганг Фриц Хауг, «неожиданный поворот реальной истории свел эту победу к нулю»[865]. Аналогичного мнения придерживается и Юрген Кокка: «Я считаю, что после завершения “спора историков” атмосфера изменилась. Если бы эта дискуссия велась сегодня, то ее результаты были бы иными»[866].

Существует ли альтернатива установкам «новых правых», сохранился ли антинацистский потенциал исторической науки и исторического сознания ФРГ? Смогут ли реалистически мыслящие интеллектуалы ФРГ противостоять напору приверженцев «новых правых»? Будем надеяться на лучшее…

В августе 1996 г. в Германии был опубликован перевод монографии американского политолога, доцента Гарвардского университета Дэниэла Голдхагена «Добровольные подручные Гитлера»[867]. Книга обвиняет «самых обычных немцев» в преступном преследовании и массовом уничтожении евреев в годы фашистского режима и Второй мировой войны. В центре внимания автора не нацистские фанатики типа Гейдриха или Эйхмана, а сотни тысяч, миллионы законопослушных, ничем не примечательных немцев, которые стали охранниками в лагерях, полицейскими, солдатами вермахта… Что заставило их усердствовать в выполнении преступных приказов? Каким был механизм воздействия диктатуры на простых людей, которые либо участвовали в злодеяниях, либо молча потакали палачам? Опираясь на фонды нескольких германских архивов, на документы судебных процессов военных преступников, ученый приводит неизвестные прежде данные о злодеяниях немецких полицейских батальонов на оккупированных территориях Европы, о многочисленных «рабочих лагерях» (т. е. лагерях уничтожения) для евреев, о «маршах смерти» узников концлагерей в последние недели и дни войны…

В книге Голдхагена все немцы предстают послушными исполнителями воли фюрера, представителями преступной нации, главным качеством которой явился генетически присущий немцам антисемитизм. Автор именует антисемитизм и физическое истребление евреев «немецким национальным проектом», он сводит к Холокосту весь комплекс нацистских преступлений. Немецкое общество, взятое в целом, было, по убеждению американского ученого, насквозь антисемитским и до, и после 1933 г., что привело к трагедии геноцида, к «окончательному решению еврейского вопроса».

Книга вызвала в ФРГ настоящий интеллектуальный шок. Дебаты, получившие название «контроверза Голдхагена», начались в прессе ФРГ за полгода до выпуска немецкого издания монографии. В рекордно короткий срок фолиант объемом в 730 страниц был переведен и прочно занял первые места в списках бестселлеров. В сентябре 1996 г. в переполненных залах Гамбурга, Берлина, Франкфурта-на-Майне, Мюнхена состоялись открытые обсуждения книги Голдхагена с участием автора и известных немецких историков.

Монография американского политолога и ее широкое обсуждение оказались на перекрестке общественных воззрений, в центре напряженных поисков новой национальной идентичности, стали фактом германской историографии и германского исторического сознания. Немцы вновь оказались лицом к лицу с абсолютно нежелательным и как будто давно решенным вопросом — вопросом о «коллективной вине» и «коллективной ответственности» за чудовищные деяния гитлеровцев.

Консервативные идеологи, будучи не в силах опровергнуть новые факты об истреблении еврейского населения, провозгласили, что от труда Голдхагена исходит опасность широкого распространения в ФРГ настроений «скепсиса и страха», «самообвинений и самоуничижения». Выражались опасения, что недозированное, «безудержное приращение знаний о нацистском прошлом» приведет к нежелательному результату и помешает образу «нормализованного прошлого»: «Информация о Холокосте станет единственным источником, из которого будут черпаться знания о нас и о нашем столетии»[868]. «Казалось, Германия избавилась от судьбы Сизифа, — сокрушалась «Die Welt», — но Голдхаген стремится к тому, чтобы вновь обречь немцев на проклятие»[869].

С резкой критикой в адрес Голдхагена выступили сторонники принципиально иных воззрений — авторитетные немецкие историки, внесшие немалый вклад в изучение проблематики нацистской диктатуры: Ганс Моммзен, Юрген Кокка, Эберхард Йеккель, Норберт Фрай. Они упрекали американского политолога в присущем его публикации определенном налете сенсационности, неполном использовании источников, упрощениях и скороспелости некоторых выводов, недостаточном уважении к трудам предшественников. Замечания, безусловно, были справедливыми. Но маститые исследователи, как мне представляется, не всегда учитывали то обстоятельство, что основная линия монографии, несмотря на ее очевидные слабости и несовершенства, совпадала с определенными ориентирами современного общественного сознания значительной части граждан ФРГ. Вольфганг Бенц видит в этом тревожный симптом: наметился, по его наблюдениям, «разрыв между состоянием науки и общества»[870].

Создается впечатление, что некоторые немецкие публицисты восприняли существо «контроверзы Голдхагена» более точно, чем часть историков-профессионалов. Сотрудник еженедельника «Die Zeit» Фолькер Ульрих был прав, когда он предположил (в самом начале дискуссии): «Мы сможем судить об уровне исторического сознания Федеративной Республики по тому, как будет воспринята у нас эта книга — пугающая и сбивающая с толку». «Эта провоцирующая штудия, — отмечал Ульрих, — может изменить наш взгляд на нацистский период»[871]. По мнению Роберта Лейхта, в ходе всех прежних дискуссий о нацистской диктатуре речь шла не столько о конкретных результатах научных исследований, но «преимущественно о перспективе, с которой рассматривались исторические события». Объединение Германии, полагает журналист, «сняло германский вопрос, но не сняло вопросы, обращенные к немцам». С Лейхтом можно согласиться: спорная книга Голдхагена имеет отношение прежде всего к общественной морали: суждения автора «могут быть односторонними, порой даже несправедливыми, но — вопреки этому — бить в точку, сбивать с толку, затрагивать за живое»[872].

Обращаясь к публикациям представителей исторического научного цеха, можно отметить, что самая взвешенная оценка книги гарвардского политолога принадлежит Гансу-Ульриху Велеру. Новизна обсуждаемой монографии состоит в том, убежден Велер, что она затрагивает темы, которых не касались историки, а именно мотивацию и менталитет тех «нормальных немцев», которые обслуживали гитлеровскую индустрию смерти. Труд Голдхагена «разламывает панцирь анонимности, повествует о криминальных деяниях индивидов», дает «наглядное представление о сотнях тысяч первичных преступлений». Книга американского ученого — это «скальпель, который вновь обнажает очаг боли», и поэтому ее восприятие «подспудно приобрело политическое измерение»[873].

Неприятие выводов книги определенными кругами общественности ФРГ, утверждает Велер, происходит не из-за ее научных недостатков, но является результатом «скрытого действия механизмов отторжения, которые должны — наконец-то! — отдалить нас от ужасов прошлого». Участники дискуссии, как правило, закрывали глаза на то, что геноцид по отношению к еврейскому населению был только составной частью чудовищного комплекса преступлений, человеконенавистнической системы Третьего рейха. Велер, к сожалению, был едва ли не единственным участником дискуссии, кто опираясь на неопровержимые факты, напомнил о том, что «добровольные подручные» Гитлера «убивали не только евреев, но и миллионы объявленных “недочеловеками” славян». «Если бы генеральный план “Ост”, — отметил Велер, — осуществился на территории вплоть до Урала», то нацистские идеологи «хладнокровно калькулировали бы “потерю” больше чем 30 миллионов славян»[874].

Юрген Хабермас отметил, что «контроверза Голдхагена» является индикатором противостояния двух тенденций: с одной стороны, курса на «критический пересмотр устоявшихся воззрений» («что и вызывает озабоченность иных консерваторов»), а с другой стороны — «существующей в объединенной Германии новой разновидности национального духа, для которой “процесс обучения”, пройденный в прежние годы, представляется чрезмерным»[875]. Нельзя, подчеркивает Хабермас, отдавать в руки «новых правых» первостепенную для германского общества проблему «этнической самоидентификации». Основой альтернативы установкам «новых правых», основой современной фазы «преодоления прошлого» может стать только продуктивная антитоталитарная концепция немецкого национального самосознания.

Михаэль Шнайдер считал, что в ходе обсуждения книги американского политолога четко проявилось стремление значительной части общественности ФРГ сохранить историко-политический консенсус, который основан на извлечении уроков из нацистского прошлого, на обязанности осуществлять толерантную и мирную внутреннюю и внешнюю политику». Дебаты о книге Голдхагена, резюмирует ученый, стали «эквивалентом несостоявшейся дискуссии о политическом самоопределении воссоединенной Германии», они «помогают понять, насколько заблуждаются все те, кто, воодушевляясь состоявшимся объединением Германии, полагают, что страна может выйти из тени прошлого»[876].

В январе 1995 г., в дни, когда отмечалась пятидесятая годовщина освобождения Освенцима войсками Красной армии, берлинское издательство аег «Aufbau» объявило о выпуске дневников 1933–1945 гг., принадлежавших ученому-филологу Виктору Клемпереру (1881–1960)[877]. Двухтомник большого формата (около 1600 страниц) разошелся мгновенно, стал общественной и литературной сенсацией. Общий тираж издания составил весьма внушительную для Германии цифру: больше 100 тысяч экземпляров. Опубликована сокращенная версия дневника, прошли чтения по радио и в театрах, снят многосерийный документальный телефильм. Посмертно Клемпереру присуждена премия имени Софи и Ганса Шолль.

Ежедневные записи велись профессором Клемперером, отстраненным от преподавания в Высшей технической школе Дрездена, униженного и лишенного имущества за свое еврейское происхождение. Это репортаж из преддверия ада Холокоста, рассказ о том, как вокруг автора и его близких сужалось кольцо смерти.

Автор дневников не был депортирован и отравлен газом. Он спасся благодаря усилиям его «арийской» жены Евы Клемперер, она же сумела сохранить дневниковые и научные тексты мужа. Если бы рукописи попали в руки гестапо, то супругов ждала неминуемая смерть: «Еще месяц-другой и нас или кого-либо подобного нам окончательно уничтожат… Мы продолжаем сидеть здесь в нужде и бесчестье; мы некоторым образом погребены заживо, закопаны в землю уже по шею и со дня на день ожидаем последнего взмаха лопат»[878] — записи такого рода встречаются едва ли не каждый месяц.

Перед нами кошмарная повседневность Третьего рейха. Требовалась немалая смелость, чтобы замечать и фиксировать детали происходящей трагедии. Это прекрасно осознавал Клемперер: «Я должен все записывать сейчас, должен, как бы это не было опасно. В этом мое профессиональное мужество… Делать эти записи — мой долг, моя жизненная задача, моя профессия… Я хочу свидетельствовать, хочу оставить точные свидетельские показания!.. Я хочу до последнего момента продолжать наблюдать, записывать, анализировать»[879]. 31 декабря 1942 г. ученый записывал: «Все, с кем мы встречали прошлый Новый год, стерты с лица земли, умерли, убиты, покончили самоубийством, увезены на погибель… Нас подвергали все новым унижениям, преследованиям, истязаниям, оскорблениям, клеймили позором; убийство всегда было рядом, и на нас тоже попадали брызги крови убитых; каждый день мы ощущали нависшую над нами смертельную угрозу»[880].

Дневники Виктора Клемперера стали памятником высокому человеческому мужеству, достоинству подлинного интеллигента. «Невыразимый гнет и отвращение, исходящие от продолжающегося режима», приводили автора к неожиданному, казалось бы, выводу: «Я гораздо больше ощущаю стыд, чем страх, — стыд за Германию»[881].

Автору стыдно за немцев, которые «в большинстве своем предпочитают фюрера и рабство и желают смерти науке, свободной мысли, духовности и евреям» «В немецком народе так много летаргии, так много безнравственности и прежде всего так много глупости»[882]. Главной идеей дневника становится идея национальной ответственности немцев перед будущим: «Я не верю больше в здоровую психологию народа. Все, что я считал не свойственным немцам: жестокость, несправедливость, лицемерие, массовый психоз — до полного одурения, — все это сегодня здесь процветает… Народ безмерно порабощен и одурманен лживыми измышлениями идеалистически-националистического толка — если когда-нибудь и придет конец, он будет стоить Германии много крови»[883]. Клемперер задает главный вопрос — вопрос, обращенный к нам: «Каков же он на самом деле — истинный vox populi?»[884].

Без записей Клемперера, без его свидетельств и предупреждений трудно представить изучение истории нацистского режима. Но в значении дневников есть еще одна немаловажная грань: они послужили черновиками для подготовки классического исследования Клемперера об официальном языке нацистской Германии — важнейшем средстве манипулирования общественным сознанием. Книга «LTI. Язык Третьего рейха» («Lingua Tertii Imperii») была опубликована в Восточной Германии в 1947 г., неоднократно переиздавалась в ГДР и ФРГ. После выхода в свет дневников Клемперера его труд, ставший еще при жизни автора вкладом в филологическую науку и антифашистскую публицистику, приобрел второе дыхание и недавно был выпущен (наконец-то!) на русском языке[885].

Очевидна органическая взаимосвязь между дневниками и «книгой о языке Третьего рейха». «Моим балансиром, — писал Клемперер, — все эти годы был дневник, без которого я сто раз мог бы рухнуть вниз. В минуты, когда меня охватывали чувства безнадежности и омерзения, в бесконечной скуке механической работы на фабрике, у постели больных и умирающих, на кладбище, в собственной беде, в моменты унижения, во время сердечных приступов — мне всегда помогал приказ самому себе: наблюдай, изучай, запоминай, что происходит, завтра все представится тебе в другом свете; зафиксируй, как ты это видишь, как на тебя это действует. И очень скоро этот призыв стать выше ситуации отлился в четкую тайную формулу: LTI, LTI»[886].

Дискуссии 1990-х гг. о нацистском прошлом — это, по существу, споры о перспективах Берлинской республики, споры о том, сохранятся ли в основе будущей германской внутренней и внешней политики принципы демократического, социального и правового государства.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

«Я ХОЧУ ЗНАТЬ ВСЮ ПРАВДУ»

[846] Die Zeit. 13.08.1993.

[847] Leggewie C. Generationsschichten und Erinnerungskulturen — Zur Historisierung der «alten» Bundesrepublik // Tel Aviver Jahrbuch für deutsche Geschichte. Bd. 28. Gerlingen, 1999. S. 229.

[848] Backes U., Jesse E., Ziteimann R. Was heißt «Historisierung des Nationalsozialismus» // Die Schatten der Vergangenheit. Impulse zur Historisierung des Nationalsozialismus. Berlin, 1990. S. 11, 27, 30; Ziteimann R. Wiedervereinigung und deutscher Selbsthaß. Probleme mit dem eigenen Volke // Deutschland. Eine Nation — doppelte Geschichte. Materialien zum deutschen Selbstverständnis. Köln, 1993. S. 235.

[849] Die Welt. 05.03.1994.

[850] Ziteimann R. Wohin treibt unsere Republik? Frankfurt a. M., 1995. S. 85–86, 89.

[851] Der Spiegel. 1994. H. 40. S. 99.

[852] Nolte E. Streitpunkte. Heutige und künftige Kontroversen um Nationalsozialismus. Berlin, 1993. S. 79, 390, 393, 419.

[853] Rheinischer Merkur. 18.10.1991.

[854] Ziteimann R.Nationalsozialismus, Faschismus, Stalinismus. Historiographische Vergangenheitsbewältigung und Modernisierungstheorie // Diktatur und Emanzipation. Zur russischen und deutschen Entwicklung 1917–1991. Essen, 1993. S. 121.

[855] Backes U., Jesse E., Ziteimann R. Op. cit. S. 41, 64.

[856] Ziteimann R. Die totalitäre Seite der Moderne // Nationalsozialismus und Modernisierung. Darmstadt, 1994. S. 20.

[857] Schwarz H.-P. Adenauer. Der Staatsmann 1952–1967. Stuttgart, 1991. S. 527; Die Welt, 29.06.1991; Rheinischer Merkur. 07.09.1990.

[858] Eine Neue Deutsche Interessenlage? Köln, 1994. S. 15.

[859] Frankfurter Allgemeine Zeitung. 27.12.1993.

[860] Die Zeit. 31.03.1999.

[861] Der Spiegel. 1993. H. 47. S. 56.

[862] Frankfurter Allgemeine Zeitung. 27.11.1991.

[863] Frankfurter Allgemeine Zeitung. 28.08.1991.

[864] Анохин П. К. Опережающее отражение действительности // Вопросы философии. 1962. № 7. С. 97–102.

[865] Haug W. F. Die Wiederkehr des Unerwarteten // Erinnern, Wiederholen, Durcharbeiten. Zur Psycho-Analyse deutscher Wunden. Berlin, 1992. S. 277.

[866] Vergangenheitsbewältigung 1945 und 1989. Ein unmöglicher Vergleich? Berlin, 1994. S. 202.

[867] Goldhagen D. J. Hitlers willige Vollstrecker. Ganz gewöhnliche Deutsche und der Holocaust. Berlin, 1996.

[868] Frankfurter Allgemeine Zeitung. 15.04.1996, 12.03.1997, 04.04.1997.

[869] Die Welt. 16.04.1996.

[870] Benz W. Vorwort // Geschichtswissenschaft und Öffentlichkeit. Der Streit um Daniel J. Goldhagen. Frankfurt a. M. 1998. S. 9.

[871] Die Zeit. 12.04.1996; 14.06.1996.

[872] Leicht R. Ein Urteil, kein Gutachten // Zeitdokument. 1996. H. 1. S. 47–48.

[873] Die Zeit. 24.05.1996.

[874] Ibidem.

[875] Das Parlament. 21.03.1997.

[876] Schneider M. Die «Goldhagen-Debatte»: ein Historikerstreit in der Mediengesellschaft. Bonn, 1997. S. 22, 25, 28.

[877] Klemperer V. Ich will Zeugnis ablegen bis zum letzten. Tagebücher 1933–1945. Bd. 1–2. Berlin, 1997. Сокращенный русский перевод: Клемперер В. Свидетельствовать до конца. Из дневников 1933–1945. М., 1998.

[878] Клемперер В. Указ. соч. С. 77.

[879] Там же. С. 119, 137–138, 150, 203.

[880] Там же. С. 172.

[881] Там же. С. 14.

[882] Там же. С. 37, 68.

[883] Там же. С. 16, 39.

[884] Там же. С. 131.

[885] Клемперер В. LTI. Язык Третьего рейха. Записная книжка филолога. М., 1998.

[886] Там же. С. 19.