«Да».
В 1990-е эта знаменитая церемония посвящения стала неотъемлемой частью хвалебной оды, неустанно повторяемой Коннолли в адрес Балджера. Но в который раз на пути Коннолли встали упрямые факты. Архивы ФБР доказывают, что Балджер не значится в списке четырех информаторов, которые дали необходимые сведения, позволившие получить судебный ордер на запись мафиозной церемонии. Для достаточного юридического основания своей операции ФБР практически целиком полагалось на другого информатора Коннолли, Сонни Меркурио. Это Сонни сообщил точную информаицию о времени и месте проведения церемонии посвящения, а вовсе не Балджер. В оправдание Флемми нужно отметить, что он-то как раз числился в той четверке информаторов, но его вклад был скромен и не шел ни в какое сравнение со вкладом Меркурио. Тем более что позже и сам Флемми признавал, что в начале осени 1989 года крупицы информации, которые он собрал для Коннолли, появились в его распоряжении только после того, как агент сам рассказал ему о планировавшейся операции. До тех пор Флемми ничего не знал об уже назначенной мафией церемонии. «Он попросил меня проверить все возможные источники и сообщить ему любую информацию, которую только удастся добыть, что я и сделал». Позднее выяснилось, что после того, как Бюро удалось зафиксировать церемонию на магнитофонную пленку, Флемми было сообщено об успехе фэбээровцев – такое разглашение служебной информации, возможно, не удивило Флемми, но в очередной раз нарушило строгие правила ФБР. Кто же сообщил ему об успехе федералов? «Джон Коннолли», – заявит впоследствии Флемми.
Можно сказать, что произнесенная впоследствии торжественная речь Коннолли отражала не только вечное стремление агента к шумихе, но и его желание приукрасить Балджера, даже в ущерб Флемми. Все эти годы Коннолли регулярно дублировал отчеты о каждом из информаторов – приписывая в совершенно одинаковых выражениях одни и те же заслуги одновременно и Балджеру, и Флемми. Единственное различие между двумя отчетами заключалось в том, что они были отпечатаны на разных пишущих машинках. Время от времени чуть различались фразы – и только. Чтобы объяснить такие странные совпадения, Коннолли заявил, что всегда относился к ним обоим как к одному источнику. «Зачастую грань между ними казалась размытой, информация просто поступала – будто из одного и того же источника».
Этот прием был на пользу Балджеру, поскольку не он, а Флемми имел давние личные связи с мафией. Флемми, а не Балджер снимал сливки, добывал информацию, был частым гостем резиденций мафиози. Флемми, а не Балджер позднее мог в деталях описать для Коннолли планировку помещений и схемы этажей. Ларри Дзаннино, Патриарка и другие авторитеты мафии настойчиво пытались заставить Флемми присоединиться к их «семье». Коннолли попросту приписывал чужие заслуги Балджеру, преувеличивал их значение, тем самым защищая своего старого друга из родного квартала.
Информация о «Ванессе» имела особую ценность, и в отличие от двух других специальных операций по прослушке, упомянутых Коннолли, итальянская закусочная и в самом деле была результатом совместной работы с Балджером и Флемми. Без конфиденциальной информации, слитой ими в ФБР, не было бы никакой прослушки новой мафиозной группировки в Бэк-бэй, и дела о вымогательстве у Дока Сагански.
Но ведь это происходило в самом конце 1980-х, и какую цену пришлось за это заплатить?
Сделка между ФБР и Балджером явно вышла к тому времени из-под контроля. Любая выгода от этого сотрудничества для Бюро не шла ни в какое сравнение с масштабом уступок бандитам и коррупцией. Естественно, подобные аспекты сделки никогда не упоминались в официальных отчетах ФБР. Ежегодные довольно поверхностные отчеты, предоставлявшиеся Коннолли и Моррисом, всегда содержали общие фразы о том, что отношение к Балджеру и Флемми определяется теми же инструкциями, что и отношение к другим информаторам: «Никаких предпочтений. Никаких разрешений на совершение преступлений. Запрещено закрывать глаза на преступления… Информатор обязуется не принимать участия в актах насилия, не использовать незаконные способы получения информации для ФБР, не планировать преступные действия». Каждый год Коннолли ставил свою подпись под отчетом «для внутреннего пользования», в котором утверждалось, что он сделал «миллион предупреждений» Балджеру и Флемми, включая следующие: «Информатору сообщено, что его отношения с ФБР не защищают информатора от ареста или наказания за любое нарушение закона, будь то федеральный закон, закон штата или любой из местных законов, за исключением случаев, в которых криминальная активность информатора согласована с его куратором в соответствии с распоряжениями генерального прокурора». И во всех материалах Бюро, в которых упоминаются Балджер и Флемми, – а это сотни страниц за два десятилетия – не сохранилось ни одного документа, из которого было бы видно, что их преступная деятельность хоть как-то согласовывалась с кураторами ФБР.
Наоборот, Коннолли, Моррис, да и все бостонское отделение ФБР постоянно прибегали к тайным договоренностям, своеобразному списку «поправок», словно приписанному к должностным инструкциям невидимыми чернилами. Все было просто и достаточно прямолинейно. Это был своеобразный сигнал, неформальное разрешение агентам совершать преступления и подлоги, чтобы защитить именно этих двух информаторов. Верх и низ попросту поменялись местами.
Иногда охранительное рвение ФБР простиралось не только на Балджера, но и на его подручных. Ранним утром в День матери[102], когда пивные заведения на Западном Бродвее уже закрывались, у входа в бар «Три О» раздались звуки выстрелов, и Тим Болдуин, двадцати трех лет, уроженец Южного Бостона, только что вышедший из тюрьмы, уткнулся головой в руль своего автомобиля – он был мертв.
Через несколько дней следователи убойного отдела бостонской полиции вышли на подозреваемого в убийстве, двадцатишестилетнего Марка Эстеса, уголовника, выпивавшего той ночью в «Три О». Полиция выяснила, что за две недели до убийства Болдуин избил Эстеса куском стальной арматуры, выясняя отношения из-за подружки. У полиции также имелись свидетели убийства – посетители бара, потянувшиеся к выходу после закрытия. Свидетели утверждали, что они видели, как Эстес застрелил Болдуина, а потом вытолкал какую-то женщину из ее автомобиля, запрыгнул в него и скрылся.
Но на судебном заседании в конце июня дело Эстеса натолкнулось на существенное препятствие. Свидетели отказались от своих показаний. Обвинение в убийстве было снято, а впоследствии полицейские жаловались на своеобразный «кодекс молчания» в районе: жители попросту уклонялись от сотрудничества с представителями власти. «Я из Южного Бостона, а мы не выносим сор из избы», – пожал плечами один из свидетелей, пытаясь объяснить судье такой поворот.
Следователи добились разрешения продолжить расследование, и ко Дню труда[103] повестку с требованием предстать перед судом присяжных получил Кевин О’Нил. Протеже Балджера заправлял делами в «Три О» в ночь убийства, и сержант-детектив Брендан Брэдли из убойного отдела бостонской полиции заявил, что обладает информацией, подтверждающей, что О’Нил «знал все подробности убийства, а также имя исполнителя». Следователи требовали, чтобы О’Нил предстал перед судом присяжных и сдал им Эстеса.
Однако у группировки Балджера и ФБР было другое мнение по поводу этой повестки, они отнеслись к ней как к досадному недоразумению. Брэдли пришел на работу 5 сентября 1986 года и обнаружил телефонное сообщение: звонил агент ФБР Джон Коннолли. Брэдли перезвонил. «Коннолли сказал, что нам надо поговорить». Они договорились встретиться через три дня, вместе попить кофе в холле Федерального офисного центра имени Джона Кеннеди, в котором располагалось бостонское отделение Бюро.
Брэдли приехал первым. «Коннолли вышел из лифта с чашкой кофе для себя». Перехватив взгляд Брэдли на пустую вторую руку, Коннолли попробовал оправдаться: «Девушки в офисе меня любят и всегда покупают мне кофе». Что же делать парню с такой популярностью? Двое следователей подошли к барной стойке, был куплен кофе для Брэдли, потом они присели в сторонке. «Что вам нужно от моего друга?» – спросил Коннолли у полицейского.
Агент пояснил, что ему все известно о повестке, присланной О’Нилу. О’Нил, ответил Коннолли, из приличной южнобостонской семьи, его брат – пожарный, получивший ожоги на пожаре, да и вообще он «клевый чувак».
Брэдли объяснил, что речь идет о расследовании убийства и что О’Нил, несомненно, может оказать помощь следствию. Коннолли был непоколебим. «Но он же классный парень». Кроме того, убитый, по его мнению, был просто «куском дерьма».
Сигнал был очевиден и прост: «хороший чувак» в любом случае перевешивает «кусок дерьма».
Коннолли не «просил так уж прямо отозвать повестку О’Нила», но Брэдли покинул встречу с уверенностью, «что это и было настоящей целью разговора». В конце концов О’Нил все же предстал перед судом присяжных, но отказался давать показания, сославшись на пятую поправку к Конституции, освобождающую от необходимости свидетельствовать против себя. Детективы убойного отдела пытались что-то придумать, попробовали поискать другие улики, но тщетно. Ничего серьезного найти не удалось, и расследование захлебнулось. Эстес остался на свободе.
Сразу после этого Брэдли рассказал своему напарнику и двум следователям из убойного отдела о беспокоившем его лоббировании интересов протеже Балджера, очевидно, с целью отозвать повестку в суд. Через несколько лет один из следователей заявит, что ему ничего не известно о том, чтобы Брэдли когда-либо жаловался на Коннолли. Джон Кирнан, друживший с Коннолли, утверждал, что «никогда не поверит, что Коннолли мог сделать что-нибудь подобное». В то же время еще один следователь ясно дал понять, что слышал такую жалобу от Брэдли сразу после того, как детектив выпил кофе с агентом ФБР.
Джеймс Хэмрок заявил, что он на самом деле рассматривал возможность вызвать повесткой в суд самого Коннолли, «чтобы он рассказал все, что знает об этом деле». Правда, пытаясь избежать ухудшения и без того натянутых отношений между ФБР и местными следователями, Хэмрок отказался от своих намерений. Как и множество других должностных лиц до него, он позволил болтовне Коннолли остаться без последствий.
Джон Коннолли не был одинок в своих усилиях по прикрытию Балджера и его друзей. Джон Моррис теперь был начальником отдела, в основном расследовавшего преступления, связанные с коррупцией, и в начале 1985 года он занимался делом, поначалу квалифицированным как организованная преступность. Первыми подозреваемыми были двое букмекеров, которые вели свои дела в бостонском районе Роксбери: Джон Багароян и Стив Пулео. Багароян заправлял своим игорным бизнесом из захудалого магазинчика «Авеню полезных вещиц» на Блю-Хилл-авеню. Покрытые пылью полки были заставлены товарами с истекшим сроком годности.
Следователям было известно, что магазинчик служит прикрытием для одной из самых популярных букмекерских контор в той части города. Они также полагали, что Багароян откидывает долю Флемми. Но в ходе следствия стали появляться улики, доказывающие, что Багароян с целью защитить свой бизнес давал взятки нескольким полицейским из Бостона. Раз такое происходило, дело было передано в отдел Морриса для расследования коррупции полицейских.
В конце зимы 1988 года агенты, работавшие с Моррисом, разрабатывали план установки «жучка» на телефон Багарояна. Тщательно скрываемое беспокойство Морриса было связано с тем, что Флемми – а возможно, и Балджер – окажется записанным на магнитофонную пленку. Такая перспектива могла привести к тому, чего он опасался больше всего: аресту и допросам Балджера и Флемми, а впоследствии к задержанию и самого Морриса (в том случае, если бандиты в надежде на смягчение приговора дали бы показания против него). Он решил их предупредить.
Моррис рассказал Коннолли о надвигающейся опасности, о том, что Флемми и Балджеру нужно держаться подальше как от телефона, так и от самого Багарояна. «Нужно нам всем встретиться», – ответил Коннолли. Моррис вспоминал, что Коннолли, «считал, что им лучше узнать обо всем от меня. Он хотел, чтобы я передал им эту информацию, а не он сам, как это обычно бывало, а в идеале – встретился с ними, чтобы обсудить все это с глазу на глаз».
«Отлично», – ответил Моррис. Все четверо, конечно, легко могли встретиться. Но было еще одно обстоятельство, пугавшее Морриса. Он понимал, что, как только он передаст бандитам секретную информацию, последствия будут не просто очень плохими, а катастрофическими. «Мне бы не хотелось еще одного Халлорана», – сказал Моррис Коннолли.
Коннолли назначил очередную встречу, на этот раз – в таунхаусе в Лексингтоне, куда совсем недавно переехал Моррис. Весь вид Морриса красноречиво говорил, что новая жизнь угнетала его: брак лежал в руинах, а в последнее время к этому добавились мучительные переживания за дочь-подростка. У Коннолли проблем было не меньше, но он беспечно порхал по городу в поисках любовных утех. По Балджеру и Флемми можно было понять, что у них дела шли прекрасно. Они наконец-то пришли к тому, на что всегда рассчитывали: утечкам информации о расследованиях, прослушках, «жучках» и преступниках, «стучавших» в полицию. «Как только появлялась необходимость и я попадал в неприятную ситуацию, я тут же спрашивал Коннолли об интересующих меня людях, и он всегда помогал мне», – расскажет позднее Флемми. Создавалось впечатление, что оба агента были у них на службе в качестве консильери, если воспользоваться жаргонным словом мафии.
Впрочем, у Морриса были и личные причины для защиты Балджера и Флемми, и они давили на него гораздо ощутимее. Он отчаянно искал способ защитить себя. «К тому времени я был полностью скомпрометирован, я опасался, что звонки мистера Флемми могут быть перехвачены и это станет началом расследования тех доверительных отношений, которые сложились между нами», – объяснял Моррис. Он прекрасно понимал, что нарушает закон и препятствует правосудию: «Я считаю, что дело Багарояна было вопиющим нарушением всех наших правил». Но он уже видел свою голову на плахе в случае, если агенты запишут разговоры Флемми или Балджера на пленку. Коннолли, Балджер и Флемми приехали к нему в таунхаус, и Моррис сразу же перешел прямо к делу, объявив своим информаторам, «что мы уже начали прослушивать Багарояна и что им следует всячески избегать его».
Флемми был благодарен за предупреждение: «Моррис сказал мне, что может избавить меня от попадания в текст обвинительного заключения, но не сможет этого сделать в отношении других участников дела – он имел в виду Багарояна и Пулео».
Прослушка Багарояна продолжалась с 22 июня по 26 сентября 1988 года. Магнитофонные записи, к которым добавились и другие улики, привели к обвинению Багарояна, Пулео и нескольких полицейских Бостона. Багароян сразу же переметнулся на сторону следствия и дал показания против полицейских. Были прослушаны записи, на которых отчетливо слышны голоса букмекеров и полицейских. Ни голоса Флемми, ни голоса Балджера на них никто не услышал. Они прекрасно знали, когда можно было говорить, а когда лучше было промолчать.
16. Тайное становится явным
[102] Mother’s Day, ежегодный праздник, отмечается во второе воскресенье мая. – Примеч. пер.
[103] Labor Day, национальный праздник, отмечается в первый понедельник сентября. – Примеч. пер.