— И я была в таком ужасе, мамочка. Я провалялась в постели до обеда. И к вечеру я смогла встать, пошла выносить ведро. И тогда я увидела Евгения Фёдоровича в машине. Я схватилась за него, как за спасительную соломинку. А он оказался спасательным кругом… И я ему всё подробно рассказала, как это произошло.
— Глухов арестован. Я веду расследование, — заговорил Палашов рабочим тоном. — Тело Вани Себрова — в венёвской больнице. У меня есть предположение, что Мила беременна.
В конец растерявшаяся мать только спросила:
— А как же корова?
— А что корова? С ней всё в порядке. Жуёт траву. Может, вам всё-таки выпить? Ну, хоть валерьяночки?
— Да, да… — поднялась Галина Ивановна. — Пойду, накапаю.
Мила тоже вышла, только на балкон. Она открыла фрамугу, но воздух врывался душный и вонючий. Палашов поднялся и вышел за девушкой. Он встал сначала сбоку, но, понаблюдав за невидящим Милиным взглядом, протиснулся между нею и открытым окном. Она тупо посмотрела на него. Он постарался ей улыбнуться.
— Ну, что, Мила Кирюшина? Ты молодец!
— Да. Молодец. Сделала ещё одного человека несчастным.
— Зато одержала маленькую победу.
— Как я устала от этих сражений, — безразлично сказала девушка. — Как я устала от вас!
Это было сказано уже зло. Она в сердцах толкнула его в грудь.
— Разумеется. Третий день вместе… Я бы тоже отдохнул. Потерпи, чуть-чуть осталось. А теперь хватит истерить, и пойдём выводить из нокаута твою маму.
Он небрежно схватил её за руку и повёл вон с балкона.
Когда они вошли на кухню, Галина Ивановна сидела за столом, шевелюра её уже не была в прежнем порядке, на столе стояла бутылка водки, а рядом пустая стопка.
— Беда не является одна, да? — спросила она у входящей молодёжи, а потом, глядя на бутылку: — У меня дома валерьянки нету. Не держим. Да.
Палашов отпустил Милу и оглядел свежевыкрашенный потолок и поклеенные обои. Вот где залило!
— На Милкины художества уходит столько денег! — пожаловалась она бутылке и потянулась, было, за добавкой, но следователь успел выдернуть её прямо из-под руки. — Коту под хвост всё, да?
— Думаю, нет, — ответил мужчина, — но многое зависит от вас.
Он поставил бутылку на подоконник. В это время девушка подошла к матери и бросилась перед ней на колени.
— Мамочка! — Мила обняла мать за талию. — Прости меня!
Она плакала. Галина Ивановна тоже обняла дочь, вздохнула и ласково произнесла:
— Дорогая моя, любимая, да куда я денусь?
Мужчина оставил женщин наедине, усевшись в коридоре на край пуфика, на котором лежала брошенная и забытая Милина сумка. Пусть девочки поплачут и успокоятся. Он поглядел на часы. Без пяти минут три. Надо бы Лашину позвонить. Он выждал минут пять и ступил на порог кухни. Мать с дочкой обнимались стоя. Милиного лица он не увидел, а Галина Ивановна пустила слезу и порозовела.
— Простите, я позвоню с вашего телефона по междугородке? Я денег положу рядом с телефоном.
Галина Ивановна кивнула. И вдруг спросила дочь:
— Как же всё так случилось?
— Галина Ивановна, не заставляйте Милу ещё раз переживать весь этот ад. Вы ещё не единожды услышите эту историю. Сейчас вернусь и поговорим.
Он нашёл телефон в Милиной комнате. Тот стоял на столе среди красок. Следователь припомнил код города и наиграл на кнопочках мелодию телефона следственного отдела. Гудок.
— Да!