— Слушай… ты случайно не…
— Да, Олег. Я беременна.
Наконец-то она ему это сказала. Господи, как же хорошо! Но её пальцы всё же побелели, сжимая край стола. Услышав новость, он глупо ухмыльнулся.
— Я тебя ни о чём не прошу. Делай, что угодно, я всё равно рожу этого ребёнка.
— Уже без вариантов, — пожал он плечами.
— Только вот не знаю, как мне дальше быть. Надо же учёбу закончить.
— У тебя будет много дел, потому что надо доучиться, родить и безо всяких разговоров и раздумий выйти за меня замуж. Что ты на меня так смотришь? Уже стала бы замужней женщиной, если бы не пряталась от меня.
— А как же твои родители? — изумлённая Галка всё ещё держалась за стол.
Наклонившись вперёд и отрывая от стола палец за пальцем, пока не освободил руку, чтобы тут же захватить, Олег не сводил с неё смеющихся глаз.
— Они в курсе. Они это переживут. Единственное, они не знают о внуке, потому что я сам ещё не был уверен. Так что, душа моя, судьба твоя решена в мою пользу.
Галка открыла рот. Как всё просто разрешилось!
— Я могу подумать?
— Ни в коем случае. Я уже подумал за двоих. Я тебя теперь в туалет одну не отпущу, не то что подумать.
— Тогда пойдём.
— Далеко?
— В туалет, — засмеялась она.
Но тут подошла официантка с двумя бокалами на подносе.
— Давай чуточку позже, — обратился Олег к Галке. — Принесите нам, пожалуйста, счёт, — это уже официантке. — Решено, мы у вас тут свадьбу сыграем.
— Ждём с удовольствием, — улыбнулась та.
Галку приняли в семью, забрали из общежития, предоставили хорошего акушера-гинеколога. Она телеграфировала матери. Вскоре она стала Кирюшиной, очаровательной пузатой молодой женой. Но самое главное — Олег, как и обещал, был постоянно рядом, окружил её теплом и заботой. Галка училась до последнего и смогла сдать экзамены экстерном. Оставался диплом.
Двенадцатого марта Галочка в долгих мучительных родах родила Кирюшиным внучку, которая была настолько милой, что её решили так и назвать Мила. Просто Мила и всё.
Дом-близнец достаточно далеко напротив, перед ним крыша и стена электрической подстанции, замысловатая фигура из асфальта с неправильными пузатыми прямоугольниками разного цвета, блестящими на солнце — это припаркованные машины. Среди них тёмно-серое зубило — «девятка». Немного деревьев чуть в стороне и на газоне прямо под домом. Дальше по диагонали пятиэтажка и левее широкие высотки. Всё это периодически застится клубами белого дыма, тут же относимого тёплым летним ветерком в сторону высоток. Небо с редкими облачками, в любой точке земли одинаковое, красивое, обнимающее небо. Ветер раздувает кончик сигареты, зажатый между пальцами правой руки, и сам срывает и уносит обуглившиеся куски. Дневное солнце делает картину яркой, а глаза подслеповатыми. Даже через сигаретный дым чувствуется душный загазованный московский воздух. До ушей доносится несмолкающий ни на секунду шум большого города.
Рука затушила сигарету о стенку балкона, и оба предплечья спрятались внутрь. Палашов захлопнул фрамугу застеклённого балкона, отсекая от себя город.
Когда он, стараясь не шуметь, вошёл в плотно обставленную мебелью комнату, мать и дочь сидели на диване лицом друг к другу.
«Такие трогательные эти две женщины. Одна вляпалась в историю. Другая пребывает в полном неведении. А я, уродливая скотина, делаю вид, что могу им сейчас хоть чем-то помочь».
— Приготовь их, пожалуйста, ладно? — ласково просила Мила.
— А ты будешь их есть-то? — Голос Галины Ивановны выдавал её напряжение и тревогу.
— Галина Ивановна, вы не курите? — встрял в разговор следователь, закрывая балконную дверь.
— Нет.
Под окном стоял письменный стол, на котором расселись коробочки с красками и разлеглись листы бумаги, возвышался стаканчик с чумазыми от работы кистями. У стены возле стола покоился сложенный этюдник. Палашов выдвинул из-под стола стул, развернул спинкой перед собой и оседлал. Он остался в отдалении и словно отгородился от женщин, сложив бездельные руки на спинке стула.