«А может быть, они действительно ангелы, которых мы опускаем, которых мы заставляем быть плотскими и низменными, расчетливыми. — Так подумал мужчина. — Мы друг друга опускаем и друг друга же заставляем воспарять».
Он представил себе Милу обнажённой, на коленях, с заломленными за спину руками, а потом — в каком свете видел девушку Ванечка, и мысленно накрыл этот образ рукой.
— Павел, Вани больше нет, — беспощадно сказал вдруг следователь. — Пойми, его больше нет. Конечно, Ванька и сам виноват. Эта его дурацкая затея с убийством… С коровой в сарае… Но и Глухов много из себя возомнил. Мила рассказала тебе?
Парень кивнул. Оба помолчали, попыхивая сигаретным дымом.
— Они словно небо и земля. Один молодой и наивный, другой поживший и бывалый. И тот и другой были мне интересны. Но Ваня был другом, а Тимофей — объект для наблюдений, что-то вроде образца для подражания.
— Теперь, надеюсь, он отбил охоту подражать.
— Да. В этом году я мало здесь пробыл — несколько дней в начале мая. Мне показалось, Ваня увлёкся Олеськой. В том году всё было иначе — ни Олеська, ни Милка на вечёрки не ходили, а Ванёк и подавно. Это правда, что они Олеську не поделили?
— Можно, конечно, и так выразиться.
— Нет, она девка ничего, красивая. Но чтобы резать друг друга из-за неё…
— Чайка лучше?
— О-о…
— Не удивляйся, я прочёл о ней в Ванином дневнике. О твоих чувствах.
— О-о…
— Можешь не отвечать. Всё понятно. Как складывались отношения Вани с Тимофеем?
— Да, в общем-то, никак. Не было никаких отношений. Ванька его избегал, как просила его Марья Антоновна. Они толком не общались. Тимофей, если и думал о нём, вслух ничего не говорил. Он просто наблюдал за Ваньком, когда тот попадал в поле зрения. Да кто ж знает, что у него было в то время на уме? Убивать друг друга они точно не собирались. Делить-то им нечего было. Ванька вообще собирался уезжать. И мать скорее всего увёз бы потом.
— Как ты думаешь, Ваня мог им дать отпор, справился бы с ними?
— Мог, если бы хотел. Слабаком его назвать нельзя никак. У меня перебороть не получалось. Я иногда затевал возню, потому что смотрел на такого спокойного невозмутимого парня, и заблуждался на его счёт. Мне важно было убедиться в том, что я заблуждаюсь. Он не хотел давать отпор, думаю. Не знаю, справились бы они с ним, но он точно мог им бока намять. Всем. И Певунову, и Глухову. Что-то его остановило.
— Трусость? Страх?
— Нет. Не трусость. Не страх. Не могу объяснить. Другой страх. Не перед ними и их силой. Перед совестью, может быть, перед Богом.
— Корову он мог зарезать?
— Корову он пожалел. Иначе бы зарезал, конечно. Она, как вы понимаете, ни в чём не виновата. Не в ответе за хозяина. И Ваня это понимал. Она для него живое отдельное существо. Лишать её жизни — полная бессмыслица. Конечно, Тимофею это не понравилось бы, здорово задело бы, но… это не вариант… Эх, меня не было рядом!
Пашка собрал с щёк в горсть подбородок, но тут же, с силой скользнув пальцами по коже, отпустил, спросил:
— Он провоцировал Глухова, может быть?
— В дневнике Ваня говорит, что хочет убить Тимофея. Именно его, а не корову. Он готовился убить его, тем самым разорвать отношения между ним и Олесей. Прощался с тобой, думал, возможно, ты отречёшься от друга-убийцы. Прощался с флотом. Жалел мать. Хотел, чтобы Олеся не досталась никому.
— Да уж. Олеське пришлось полюбоваться на Глухова во всей красе. Чёрт его дери!
— Это он его привязал. Он его бил вместе с остальными. И всё на глазах Олеси и Милы. Все они показали себя, кто на что способен. Даже Дашка Журавлёва.
Палашов вздохнул и дёрнул головой.
— Как Ваня относился к Миле?
— По-особому. Она была ему приятна, симпатична, интересна. Он, конечно, трепетал перед ней, как перед всеми девчонками, но с удовольствием с ней общался. Думаю, их отношения можно назвать дружескими.
— Были ли у Вани какие-нибудь поползновения в сторону Милы?