– Сын фон Воф… фон Вольс…
– Фон Вольфсвинкеля.
– Вот-вот, сир. Они тоже подарки получили.
– Ага. А твоя награда где?
Она показала кулон. Тибо покрутил его в руках с омерзением. Из всех оскорблений, какие сыпались на его окружение градом, самым оскорбительным казалась эта пародия на подаренный Эме в день свадьбы кулон.
– Что ж не диадема, раз на то пошло, – пробурчал он и презрительно швырнул подделку в дальний угол.
Воцарилось неловкое молчание: Габриэль готовился, что сейчас потеряет работу, Эмилия – что отправится в изгнание, а Тибо думал, как обернуть всё в свою пользу.
– Ступайте домой, – сказал он наконец. – Габриэль, делай вид, будто ничего не знаешь, и ты – тоже. А в следующий раз, Эмилия, когда кто-нибудь доверит тебе подобное поручение, постарайся разузнать о нем как можно больше и приходи со всем этим ко мне.
Эмилия кивнула, за что получила подзатыльник.
– Нужно сказать: «спасибо, ваше величество, за милосердие», – проворчал отец.
– Спасибо, ваше величество, за милосердие, – повторила она не то прилежно, не то с издевкой.
– И еще реверанс, – прибавил Габриэль.
Эмилия кокетливо присела в реверансе, не спуская глаз с отброшенного кулона. Тибо знаком разрешил поднять его. Лучше было оставить ей украшение, иначе она может и не послушаться, а тот, кто его дал, поймет, что его конфисковали.
Как только они вышли, Тибо снова разулся, чтобы лучше всё обдумать. Эмилия юна, легко поддается влиянию, но время ее исправит. Батист – гиблый случай, а Флориан – его ручной пес, из них он ничего не вытянет. Но все-таки пошлет Гийома с ними поговорить.
В остальном за день не случилось ничего необычного, если не считать загадочного исчезновения тапочка герцога Овсянского – «неприятное происшествие», не удостоенное, однако, монаршей аудиенции. Концертный зал перерыли сверху донизу и от стенки до стенки, но ничего не нашли. Тибо дышалось всё труднее. Ближе к вечеру он со страхом ждал прихода Манфреда, который принесет ему платье для концерта. Если это окажется очередной свежесшитый костюм с жилетом на пуговицах до самого подбородка или с тесными туфлями, он совсем задохнется.
Вскоре в комнате появился камзол с иголочки. Он был из сукна глубокого зеленого цвета, а золотая вышивка на обшлагах перекликалась с бессчетными петлями под пуговицы на жилете. Туфли же оказались тесны до крайности.
– Великолепно, ваше величество, – восхитился Манфред.
Он был прав. В Тибо была природная стать, и даже несмотря на бледность, шрам и печать забот, ему достаточно было надеть любое приличное платье, чтобы казалось, будто на челе его сияет гранатовая корона. Но увы – наряды всегда нагоняли на него тоску.
– Который час, Манфред?
Роковой вопрос. Во-первых, камергер до сих пор не мог смириться с поломкой часов; во-вторых, он был возмущен тем, что их починку король доверил капитану Лебелю, а не часовщику. Он вновь ответил уклончиво:
– Час трапезы с королевой, сир.
Они с Эмой заранее условились о легком ужине наедине. Когда Тибо вошел, Эма увлеченно читала какую-то тонкую книжицу, но тут же ее захлопнула и сунула в сумочку для вязания.
– Что читаешь?
– Поэзию Негодии.
– Негодии, надо же! Я думал, у тебя о ней нелучшие воспоминания.
– Отвратительные.
– И что ты вяжешь?
– Да ничего особенного.
– И все-таки?
– Шарф.