– Тогда сверху на балдахин.
– Хм-м. Неплохо.
– Ну, я всё, – объявила Эсме, облизываясь.
– Точно?
– Точно. Прогуляемся?
Хоть было и воскресенье, но в преддверии зимы жизнь в порту неистово бурлила. Королевства, торгующие с Краеугольным Камнем, стремились успеть до морозов, опасаясь льдов. Только один корабль поднимал паруса, как другой уже бросал якорь. Грузы от короля Фенелона принимались вне очереди и тут же быстро распределялись. Катились бочки, наваливались горой мешки, перегруженые мулы разбредались во все стороны. У лотков шел торг, кончаясь то потасовкой, то рукопожатиями, а иногда и тем, и другим. Лес мачт, хаос снастей и шквал проклятий придавали Лукасу духу. Он взял Эсме за руку и повел вдоль причалов. Она засыпала его вопросами о балласте, марсах, гиках, такелаже. Он в ответ травил байки.
В конце пирса они встретили Проказу, который копался там в одиночестве, неестественно вращая плечами. Лукас издали заметил его ноги коромыслом, профиль боксера и спину извозчика. По натуре он не был злопамятным, но не мог забыть Проказе домогательств к Эме на борту «Изабеллы». Конечно, тот получил осколком бутылки, и король сбросил его за борт; конечно, теперь он вполне сносный конюх и исправился, но ничто никогда не искупит в глазах Лукаса тот поступок. Лукас не поздоровался с ним, как и всегда, когда встречал его в конюшне.
– Эй, цирюльник! – окликнул его Проказа. – Нашел себе подружку в штанах?
Лукас сжал ладонь Эсме.
– Баллады ей играешь?
– Червь гальюнный.
– Что-что ты сказал?
Лукас резко развернулся.
– Говорю, закрой пасть, червь гальюнный.
Это было худшее оскорбление. Проказа подошел, показывая кулак.
– А ну-ка повтори.
– Зачем? Ты глухой?
Проказа вынул из кармана складной ножик. Лезвие сверкнуло желтым на солнце. Эсме ничего не поняла из их разговора (цирюльник? гальюнный червь?), но у нее мелькнула лишь одна мысль: прекрасные пальцы Лукаса, концерт. Не раздумывая, она встала между ними.
– Ха-ха, – расхохотался Проказа, хватаясь за бока.
– Дай я решу все полюбовно, Эсме, – спокойно сказал Лукас, передавая ей гитару.
Он закатал рукава. Под пирсом схлестывались холодные волны. Проказа оценил, с одной стороны, их плеск, с другой – то, что Лукас был выше него на голову. Статистика также была не на его стороне: на палубе «Изабеллы» ему ни разу не удавалось положить фельдшера на лопатки. К тому же драться с королевским врачом было, вероятно, не лучшей мыслью, ведь своим местом он дорожил. Он спрятал нож, показал язык и пошел к трактиру.
– Вот дурак.
– Каким же он должен быть дураком, Лукас, чтобы ты из-за него так злился. Ты, который никогда никому злого слова не скажет…
– Круглым дураком, – раздался сзади чей-то голос.
Это был поденщик с черными от дегтя пальцами.
– Он всегда тут по воскресеньям околачивается. Говорят, он королевский конюх, а? Да, видно, жалованья не хватает, потому что вечно легких деньжат ищет: где креветок в черную продать, у кого товар стянуть, и все такое. Кости, карты, прочее.
Поденщик вытер грязные ладони о грязную куртку и удалился. Лукас снова взял Эсме за руку. Ему показалось, что для той, кто должна будет обходить его стороной, она слишком уж быстро бросилась ему на помощь. А он, кого скоро будут видеть в компании других барышень, слишком уж крепко держал ее за руку.
39
Спалось Лорану Лемуану на книжном ложе плохо, урывками. Около четырех часов ночи его окончательно разбудил скрип. Он прислушался. Телескоп скрипел на треноге. Со сна Лемуану показалось, будто из стен вдруг вышла какая-то черная сила: бестелесная рука, бездушное тело. Зло. Он приподнялся на локте. Другой, роковой звук раздался совсем рядом: хруст стекла.
О нет.