– Вот, держи.
Он кинул ей маленький коробок; она поймала на лету. Внутри были лакричные шарики, которые он иногда выдавал за лекарство, чтобы успокоить пациентов, которым никак иначе помочь не мог: например, когда их что-то тревожило или наваливалась тоска. В умеренных дозах солодка не имеет побочных эффектов. Но для верности он смешивал ее с марципаном. Марта катала эти конфетки сотнями и, хотя всегда ворчала, секрет не выбалтывала. Польза от пилюль была в том, что они давали надежду, – чего, к немалому удивлению Лукаса, часто бывало достаточно.
Эсме потрясла коробком возле уха, открыла и, не справляясь о дозировке, сунула в рот пригоршню шариков.
– Эй-эй, полегче! Средство сильное.
Она сыпанула добавки прямо из коробка и вышла из больницы, хлопнув дверью. Лукас мысленно пожелал себе, чтобы она никогда не болела по-настоящему. Она была бы из тех пациентов, кто выздоравливает, только когда сам захочет, попутно изводя докторов.
Затем до обеда день шел спокойно. Герцог Овсянский, барышня, господин, барышня. Ни одного значительного происшествия – до тех пор, пока Лукаса не вызвала королева. Если Эма хотела видеть Лукаса, упрашивать его не приходилось. В глубине души он тосковал по временам, когда всюду ходил за ней по пятам и всегда знал, какого сейчас цвета ее глаза. Теперь же редко выдавался случай с ней повидаться.
Королева приняла его в будуаре – до того белом, что, входя в него, Лукас всегда словно попадал в облако. Одетая в бирюзу, Эма контрастно выделялась в кресле рядом с фруктовой корзинкой и сияла лучезарной улыбкой.
– Иди, Лукас, присядь, посиди немного. Хочешь яблоко?
– Ты меня для этого вызывала?
– На, возьми вот это. Я сама его сорвала. Оно с моей любимой яблони: низенькой и горбатой, в глубине сада.
– Ты меня для этого вызывала? – повторил Лукас, кладя яблоко на колено так, чтобы оно держалось в равновесии.
Эма снова ушла от ответа.
– Как ты, оправился от той ночи? – спросила она. – Веревка, ты подумай… А если, не дай бог, ты бы там и остался…
На ее прекрасном высоком лбу появилась складка. Она долго разглядывала Лукаса, явно колеблясь.
– Ты ведь меня не просто так позвала, Эма? – улыбнулся он.
– Да.
Она выпрямилась в кресле, но ничего не прибавила.
– Итак?..
– Да. Я, в общем, подумала… Знаю, ты сильно занят…
– Все равно скажи.
– Я очень скучаю по Мириам.
Голос ее дрогнул. Лукас почувствовал, как вдруг и сам ослаб. В кои-то веки она не прятала свою слабость, а он не знал, как ей помочь. Лакричные пилюли здесь бессильны.
– Раньше, Лукас, давным-давно… – вновь заговорила она тихо, – когда что-то ныло на душе вот так, было одно средство, только одно, которое мне помогало.
– Какое?
– Музыка.
Музыка, ну конечно. Талантливый гитарист как никто другой знал, до чего это чудесное лекарство. Хоть у его отца она и разрослась в недуг.
– Когда скажешь, – ответил он не раздумывая.
– В общем-то, когда ты сможешь, Лукас. Вот только я подумала еще – и, боюсь, это все осложнит…
Эма подняла на него умоляющий взгляд, заранее зная, что он будет не в восторге от ее предложения.
– …Я подумала, что в том же нуждается и весь наш двор.