— Что я?
— Ты вернула мне мою девочку. Ты не сдавалась, обещала искать ее, пока не найдешь, и вот наконец нашла… Даже не знаю, как тебя благодарить, Кармен.
— Я всего лишь выполняла свой долг.
— Нет, ты сделала больше, гораздо. Да и сейчас делаешь, — говорит папа.
Наступает молчание. Слишком долгое. Мой извращенный мозг представляет, что они сосутся, хотя кроме тех приторных сообщений и редких объятий я ничего такого не видел. Но кто знает, чем они там занимаются без присмотра? В конце концов, оба взрослые, оба одинокие, а у мужчин есть потребности. Правда, уже от одной мысли об этом меня воротит…
Из твоей комнаты доносятся шорохи. Не знаю, чем ты занимаешься, но явно не спишь. Я поднимаюсь со ступеньки, иду к тебе, стучу; тут же спохватываюсь, что стук тебя, наверное, до чертиков напугает, и говорю:
— Это я, Лео.
За дверью становится тихо. Держу пари, стоишь и думаешь, впускать меня или нет. Ведь откуда тебе знать, что мне можно верить, что я не сделаю плохого? Я понимаю, ты боишься. Снова стучу. Дверь открывается, а за ней ты — смотришь на меня молча и настороженно.
— Чего не спишь? — спрашиваю я, не получая ответа. Ты до сих пор в больничной одежде — не знаю, чем тебе моя не угодила. — Что делаешь?
Я с любопытством оглядываюсь по сторонам, да только в темноте почти ничего не видно. Ты легонько встряхиваешь головой, и на глаза тебе падают волосы. Выглядят они, мягко говоря, так себе. От тебя идет запашок — не помешало бы помыться, но папа решил, что на сегодня с тебя хватит и душ подождет до завтра.
— Ничего, сэр, — говоришь ты.
— Я — Лео. — Твое «сэр» уже начинает раздражать. — Понимаешь? Ле-е-ео, — растягиваю я, а то вдруг ты не знаешь, как правильно произносится. Я мог бы надеть ради тебя бейджик с именем, но тогда получится, что я козел, который издевается над не умеющей читать девочкой. — Повторяй за мной — Ле-е-ео.
И ты повторяешь.
Я-то думал, что, произнеся мое имя, ты что-нибудь вспомнишь… Нет, ни малейшего воспоминания в твоих глазах.
— Вот видишь? Совсем не сложно, правда?
Ты не отвечаешь.
— Так почему не спала-то?
Опять ничего не говоришь.
— Не спится?
Молчишь.
Наверное, сложно уснуть в чужом месте, рядом с незнакомыми людьми. В подвале-то ты спала, пока папа не разбудил…
— Никуда не уходи. — Меня вдруг осеняет. — Я сейчас.
В моей комнате в дальний угол шкафа затолкано любимое детское одеяло — голубое, с шелковыми краями, порядком поистрепавшимися. Понятия не имею, зачем храню это старье. В детстве я с этим одеялом не расставался, плакал без него. Папа рассказывал, мол, маме приходилось хитростью его у меня выманивать, чтобы постирать. Однажды одеяло забыли в магазинной тележке, и мой мир чуть не рухнул.
Может, тебе оно сейчас нужнее…
Не удивлюсь, если сейчас подойду, а дверь в твою комнату заперта. Нет, открыта — надо же…
— Вот, держи, — сую я тебе одеяло.
— Что это? — изучая его, спрашиваешь ты. Его столько раз стирали, что мягким теперь не назовешь. Да и тонкое оно совсем — для тепла явно не годится.
— Мое бывшее одеялко. То есть, я хотел сказать, одеяло. У многих в детстве было любимое, у тебя, наверное, тоже… Я без своего никогда спать не ложился.
Ты снова молчишь. С одеялом в руках переводишь взгляд то на меня, то на него, ведь смотреть кому-то в глаза дольше пары секунд для тебя пытка.
— Я подумал, тебе с ним будет легче, ну, заснуть. Когда я маленький лежал с простудой или грустил, только оно и спасало.