Папа тебе все равно что чужой. Было бы странно, если б он тебя укладывал. Да и большая ты уже для всех этих «баю-баюшки-баю». Меня укладывать спать папа перестал сразу, как ты пропала. Ему было не до меня — он каждую ночь лил слезы.
Перед тем как лечь, я запираю дверь к себе комнату, а то мало ли. По словам детективши, ты смогла убежать, потому что сделала заточку. Слово «заточка» она, конечно, не говорила, сказала «самодельное оружие». Ты им кого-то пырнула. Когда тебя нашли, на твоей одежде была кровь. Чужая, не твоя. Вдруг ты и меня пырнешь, откуда мне знать?
Я все пытаюсь заснуть, ворочаюсь без конца. Тут ни с того ни с сего раздается папин голос — зовет тебя. Смотрю на часы: два часа ночи. Видимо, я сам не заметил, как все-таки уснул.
Слезаю с кровати, отпираю дверь и плетусь к папе. Нахожу его в коридоре. Он там просто с ума сходит: тяжело дыша, нарезает круги, словно ты где-то у него под носом, а он все никак тебя не поймает.
Нащупываю выключатель и зажигаю свет. Становится так ярко, что глаза режет. Закрываясь от света ладонью, смотрю на папу — он весь в поту, держится за грудь, точно от боли. Может, у него вообще сердечный приступ.
— Ее нет… — говорит он, останавливаясь передо мной.
На нем пижама, а обычно он ее не носит, спит просто в боксерах; ради тебя ему пришлось накинуть что-то поприличнее. Только вот у рубашки рукава слишком длинные — из-за них он весь взмок.
— В смысле нет? — спрашиваю я.
Папа встряхивает меня, схватив за плечи, и говорит:
— Просто нет, и всё, Лео! Нигде нет. Она пропала. Дилайла пропала!
Ему, наверное, приснился кошмар, будто ты снова, как когда-то давно, исчезла. Было бы неудивительно… Я иду к тебе в комнату — и тут же убеждаюсь, что это не сон, тебя действительно нет. Кровать заправлена, словно в ней никого и не было, а на полу лежит моя одежда. Она тебе не по душе.
Сразу думаю об окне. Проверяю — закрыто. Если ты и сбежала, то как-то иначе. Но вдруг это твои похитители за тобой вернулись? «Чертовы журналюги», — бормочет папа, потому что любой, кто смотрел новости, знает теперь, в каком городе мы живем, какой у нас дом, знает, что ты нашлась. Да тебя любой четвероклассник разыщет, если у него есть велик и доступ в интернет.
Я иду проверить ванную комнату, а потом мы с папой сбегаем вниз по лестнице и обыскиваем первый этаж. Всё впустую. Тебя нигде нет. И парадная дверь, и дверь с черного хода закрыты на замок.
Папа набирает детектившу — ее номер сохранен у него в телефоне, — и плевать, что на дворе ночь. На улице дежурят полицейские, но нет, он предпочитает не их или 911, а детектившу. Та сразу берет трубку.
— Кармен, это я, Джош.
Так по-свойски он с ней говорит, что даже тошно.
Я отхожу в сторону, слоняюсь от окна к окну и думаю, куда ты могла подеваться. Обуви у тебя нет, так что, где бы ни была, ушла ты босиком. Хотя тебе не привыкать.
Все хожу и хожу туда-сюда. Окна закрыты. И не просто закрыты — заперты. Через окно ты точно не могла сбежать. Иду в кухню. По пути бросаю взгляд на дверь в подвал. Не знаю, почему я вдруг решаю туда войти — наверное, просто потому, что закончились другие идеи. Открываю дверь. Лестница ведет в кромешную тьму. Мама все хотела когда-нибудь доделать здесь ремонт, но так и не успела до того, как попыталась вскрыть себе вены. Именно попыталась — у нее ничего не вышло: порезы оказались недостаточно глубокими, чтобы она истекла кровью. Их было много, однако глубокие вены, вскрыв которые мама умерла бы, она достать не смогла. Статистика говорит, что у многих, кто пробует вскрыть себе вены, ничего не получается. Просто потому, что это больно.
Тогда-то мама и всадила себе в живот нож. Раз — и всё. Судмедэксперт написал, что она задела печень и умерла от потери крови. Еще у нее на макушке была огромная шишка из-за того, что она ударилась при падении.
Я жму на выключатель. Подвал заливается желтым светом. Спускаюсь и вижу — на бетонном полу лежишь ты. Мне тут же приходит мысль, что ты умерла, но потом понимаю — дышишь. Не умерла, просто спишь.
Ты оставила теплую мягкую постель и ушла спать на жестком ледяном полу в темном подвале — ведь все одиннадцать лет ты не знала другого…
Ничего дерьмовее и придумать нельзя.
Мередит
Одиннадцать лет назад Март
Ночью раздается сигнал сообщения. Угрозы не приходили уже целых четыре дня, и мне удалось о них забыть. Я решила думать так: раз ничего со мной не случилось, значит, это был всего лишь глупый подростковый розыгрыш и какие-нибудь хулиганы, раздобыв мой номер и имя, решили таким образом развлечься.
Поэтому первая мысль вовсе не об очередной угрозе, а о том, что у одной из двух клиенток, которым на днях рожать, начались схватки. Еще ни разу я не ложилась спать в полной уверенности, что ехать на роды посреди ночи точно не придется и можно спать до самого утра. Ничего не поделаешь, издержки профессии.
От звука Джош, как всегда, начинает сквозь сон ворочаться — у него уже выработался рефлекс. Он переворачивается на другой бок и накрывается с головой одеялом.
Дотянувшись до телефона, я прочитываю на слепящем экране:
Я боюсь.
Сообщение прислала Шелби Тибоу. Фух. Приподнимаюсь на локтях, чтобы написать ответ. Что тут скажешь — рожать многим страшно, не одной Шелби. Я ее очень понимаю, ведь и сама боялась, причем оба раза. Этот страх не всегда получается перебороть, даже если рожать не впервой. С Дилайлой, например, у меня все прошло очень легко, а с Лео — наоборот, и если б я стала рожать третьего, все равно боялась бы.