33 визы. Путешествия в разные страны: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Долгая и трудная история научила этот народ несравненному терпению и упорству, и сегодня, две с половиной тысячи лет спустя после завоеваний Кира, двадцать четыре миллиона людей, населяющих эти выжженные плоскогорья, горы и котловины, изобилующие руинами древности, упрямо продолжают трудный поиск своей судьбы. И как ни тяжко это осознать, им приходится, в сущности, еще раз начинать все с самого начала: превратности злой судьбы оставили Ирану очень и очень немногое от того, что было свершено отцами и праотцами.

Летишь над страной, и жутковато становится на душе: лишь изредка увидишь зеленое пятнышко — куда ни глянь, морщинистые голые горы, серо-рыжие каменные осыпи, зловеще растрескавшиеся долины. Из пятидесяти миллионов гектаров пригодной к обработке земли используется лишь двенадцать, а из этих двенадцати ежегодно шесть остается под паром. Ирану приходится ввозить из-за границы даже хлеб и рис. Неслыханными богатствами наделила природа недра этой страны — в ее подземных кладовых плещут огромные маслянистые моря великолепной нефти, недвижно лежат богатые залежи каменного угля, железа, серы, марганца, свинца, цинка, золота, серебра, урана. Но из всех этих богатств пока по-настоящему используются только нефть — по ее добыче Иран занимает нынче второе место на Ближнем и Среднем Востоке после Кувейта, да и то на долю хозяев нефти приходится, как я уже упоминал выше, лишь половина дохода, а остальные отнимает ненасытный международный нефтяной консорциум — главным образом американцы и англичане.

Труден, подчас мучителен бывает поиск новой судьбы, и каждая страна должна пробиваться к ней сама, — никто ее не облагодетельствует со стороны. По-моему, это начинают понимать в Иране, и очень-очень важно спокойно и беспристрастно с хорошим соседским благожелательством приглядеться к тем глубинным процессам, которые там происходят в последние три-четыре года.

Во-первых, здесь, как мне представляется, поняли, что для того, чтобы открыть двери в завтрашний день, надо расквитаться с днем вчерашним. Ведь это горький, реальный факт: во вторую половину двадцатого века иранская деревня вступила такой, какой она была тысячу лет назад. Крестьянство, составляющее три четверти населения страны, оставалось в прямой зависимости у феодалов и зачастую получало лишь одну пятую плодов своего труда. По старому средневековому правилу подсчитывались пять элементов сельскохозяйственного производства: земля, вода, семена, орудия труда и сам труд; и поскольку крестьянин, как правило, мог предложить лишь свой труд, а все остальное принадлежало барину, он получал только пятую долю выращенного им урожая. Феодалы часто даже не знали, где находится их земля. Они жили где-нибудь во Франции или в Италии, и их управляющие посылали туда доходы, выколоченные из мужиков. Помнится, я видел в пятидесятых годах в Монте-Карло, как эти холеные господа проигрывали в какие-нибудь пять минут в рулетку то, что зарабатывали за год их безымянные рабы в далеком пыльном Иране.

Нынче этим порядкам приходит конец, — наступила аграрная реформа. О, конечно же, о ней можно много спорить, можноо ее всячески критиковать: зачем правительство платит помещикам выкуп за землю, зачем крестьян обязывают возмещать государству стоимость земли, которую они обрабатывают с незапамятных времен; как пойдет дальнейшее развитие деревни — ведь бедняки будут разоряться все сильнее, а рядом с ними возникнет кулачество, и так далее. И все-таки не будем упускать из виду главное: то, что происходит сейчас в Иране, — это разгром феодального землепользования, а значит, это шаг вперед по пути общественного развития. И еще: вот вам цифры — в 1963—1964 году Иран произвел 2 468 140 тонн пшеницы, в 1965—1966 году — 3 600 000. И это в условиях ужасающей технической бедности (на тысячу гектаров — один трактор!) и агротехнической безграмотности. Стало быть, новое прокладывает все же себе путь?

Люди, занятые проведением аграрной реформы, несут на себе тяжкое бремя — они знают, почем фунт лиха, хотя рассказывают об этом скупо и неохотно. С одним из них, Амине Мадани, руководителем сельскохозяйственного управления Тегеранской провинции, мы ездили в Казвинское губернаторство поглядеть, как проводится реформа. Высокий, стройный, с седыми висками, он отдал двадцать три года работе в сельском хозяйстве и только теперь начинает ощущать кое-какие результаты своего труда.

— Конечно, было очень трудно, — лаконично замечает наш спутник. — В эти три года я спал по три часа в сутки, семью свою совсем не видел. Если бы сам шах, его мать и брат не продали первыми свои земли, ничего сделать не удалось бы. Помещики очень цепко держались за землю. И церковь тоже. Вот, поседел на этом деле! — он скупо улыбнулся...

Деревни в районе Казвина выглядят и сегодня так, как они выглядели в средние века: глинобитные, зубчатые стены, сторожевые башни по углам. Внутри селения — путаница узеньких улочек. Жилища, похожие на пещеры. Ни деревца, ни травинки... Хакали, Машалдар, Камалабад — все селения похожи друг на друга, словно срисованные с древней гравюры. Но уже появились школы, в них учится до сорока процентов детей. Есть первые кооперативы. Нам с гордостью показали первый пункт искусственного осеменения — будет породистый скот. За стеной селения, на горячей голой земле, усеянной серой галькой, стучит дизель: это работает насос, качающий воду из-под земли, — четыреста кубометров драгоценной влаги в час! От будки с насосом бежит веселая холодная искусственная речка к полям, и женщины в длинных черных накидках тут же стирают в воде только что вытканные ковры. Знаменитые персидские ковры...

Нищета еще крепко держит крестьянина за горло. Когда мы заехали в местное управление аграрной реформы, нашего спутника обступила толпа взволнованных просителей со скомканными бумажками в руках, — то были какие-то прошения, написанные для них пока еще редкими местными грамотеями. Они на что-то жаловались, о чем-то молили. Пройдет еще много времени, пока все образуется. И как образуется? Да и образуется ли? И все же пока самое главное — почин: рухнуло тысячелетнее феодальное заклятие, висевшее над землей. А дальше уже жизнь пойдет своим чередом…

Стало быть, аграрная реформа — это во-первых. А во-вторых — это еще одно новое и пока небывалое на Среднем Востоке дело: реформа в области образования и здравоохранения. Работать и жить по-новому Иран сможет лишь тогда, когда люди, выйдя из феодальных пещер, сумеют приобщиться к нормальной жизни XX века. А это удастся лишь в том случае, если народ станет грамотным и будет здоровым.

Как же быть, что делать? В невозможно тяжких условиях этой страны выход был лишь один: объявить священную войну невежеству и грязи. И шах Ирана Мохаммед Реза Пахлеви был совершенно прав, когда 13 октября 1962 года написал вот эти мужественные и суровые слова:

«Позор стране, которая долгое время была колыбелью познаний, — мириться с таким положением, когда восемьдесят процентов ее молодежи лишены привилегии быть грамотными! Поэтому я провозглашаю священную борьбу против дьявольского невежества, за распространение грамотности во всех городах и селениях Ирана».

Задача эта решается по-военному. Молодежь, окончившую среднюю школу, призывают в армию. Там ее четыре месяца учат всему, чему полагается учить солдат, а вдобавок — методике преподавания. Потом этих молодых людей, в звании сержантов, вооружают книгами, тетрадками и карандашами и шлют в дальние деревни, где сотни лет никто и никого не учил грамоте. Там они вместе с крестьянами строят школы и начинают учить детей читать и писать, а по вечерам обучают взрослых. Создаются библиотеки, организуется физическое воспитание молодежи. Людям прививаются элементарные навыки санитарии, оказывается первая помощь.

Я беседовал с двумя работниками Корпуса образования, — Амир Эмади, юноша из Тегерана, учит детей в селе Хойаман — у него двадцать восемь школьников, парень из Кермава Киван Эбраими обучает в Валедабаде сто шестьдесят два человека, — уж больно много там ребят, и все были безграмотные. «Трудно?» — «Еще бы! Но как интересно...» — «Не жалуетесь?» — «Солдату это не пристало...» — «Что будете делать, когда отслужите свой срок?» — «Поступим в университет. Хотим стать настоящими учителями...»

Настоящими!.. Но они уже сейчас — настоящие: надо побывать в иранской деревне, надо увидеть ее во всей нынешней неприглядности, чтобы оценить в полной мере эту решимость. А ведь восемьдесят процентов (восемьдесят!) сержантов Корпуса образования решили поступить так же точно. И еще несколько цифр: силами Корпуса образования обучено читать и писать уже сотни тысяч детей и взрослых; в одиннадцати тысячах деревень учатся в школах, созданных молодыми сержантами, свыше четырехсот тысяч мальчиков и девочек и около ста тридцати шести тысяч взрослых. Много это или мало? Мало, если вспомнить о том, что миллионам иранцев тетради и книги все еще недоступны. Очень много, если учесть, что Корпус образования, в сущности, только начинает свое существование...

А что представляет собой корпус здравоохранения? Представьте себе, что на всю эту огромную страну с двадцатичетырехмиллионным населением приходится всего пять тысяч врачей, причем каждый четвертый из них живет в Тегеране; на всю страну — двадцать тысяч больничных коек, из них три тысячи — опять же в Тегеране. Болезни, эпидемии, самые страшные язвы на протяжении веков свирепствовали в тысячах отдаленных селений, где никто никогда не видывал человека в белом халате.

Что же делать? Было решено пойти по тому же, военизированному пути: молодежь, получившая медицинское образование, по достижении призывного возраста, в обязательном порядке мобилизуется в армию; из нее формируются подвижные группы, и они в обязательном порядке посылаются в самые дальние в глухие места, где потребность в медицинской помощи особенно велика. Первые группы уехали в деревни в январе прошлого года. Уже к началу этого года они оказали помощь 1 270 045 больным, 3850 человек были взяты на лечение в созданные молодыми медиками больницы. Врачи и санитары из Корпуса здравоохранения приняли участие в строительстве 91 медпункта и аптек, вырыли 1471 колодец для питьевой воды — чем только не приходится заниматься медику в сержантских погонах!..

Есть еще третий корпус этой новой иранской армии, ведущей священную войну против темноты и невежества, — Корпус по развитию и благоустройству села. Туда мобилизуют главным образом людей, обладающих хотя бы элементарной агрономической подготовкой. Сержанты этого корпуса учат крестьян по-современному вести свое хозяйство, помогают сажать сады и леса, осваивать новые сельскохозяйственные машины...

Нет, не бегут еще розы по серым оголенным полям Ирана, и пока что далеко ему до превращения в голубую и ласковую страну, овеянную ароматами олеандр и левкоя, о чем мечтал поэт. Но поистине значителен и жизненно важен тот многотрудный поиск путей к новому, который начала, очнувшись после тяжелого тысячелетнего забытья, эта страна. И пусть впереди еще уйма трудностей, быть может, и ошибок и разочарований, пусть сознание недостаточной эффективности реформ оставляет привкус горечи у тех, кто хотел бы двигаться вперед быстрее, — пусть! Главное — это сознание того, что перемены в жизни начались. Что жить по-старому уже невозможно. Что у Ирана только один путь в XX веке — путь к современному образу жизни.

Поиск новых путей продолжается. И это — необратимый процесс…

Апрель 1967 года

СНОВА В НЬЮ-ЙОРКЕ

Сколько раз мне довелось побывать в Соединенных Штатах за эти годы? Около десяти... Но, пожалуй, весенняя поездка одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года запомнится крепче всего. Меня глубоко поразило непривычное зрелище, открывшееся на сей раз в этой стране, которая всегда выглядела такой самоуверенной и самодовольной. Эта Америка в час Вьетнама, Америка, глубоко расколотая и охваченная сомнениями.

О, конечно же, сильные мира сего все еще хорохорятся. Они по-прежнему пытаются утверждать, что им все нипочем и море по колено. Они все еще грозятся сокрушить, раздавить, смолоть в муку упорных вьетнамцев, продолжающих свое ожесточенное сопротивление агрессорам. Они даже имитируют бурное веселье, похожее на пир во время чумы, — победа, дескать, за углом, еще немного, и все будет в порядке. Но суровая правда жизни берет свое, и когда средний американец остается наедине с самим собой, его охватывает глухое и страшное чувство тревоги, усиливающееся все больше...

21 апреля 1967 года семьсот пятьдесят весельчаков плясали в шикарной нью-йоркской гостинице Хилтон. Пляс был озаглавлен так: «Бал миллиона долларов». Видите ли, организаторы бала великодушно пожелали собрать миллион долларов для благотворительного фонда по борьбе с раком. Правда, выручка от ужина — по сто долларов с носа — куда меньше, чем стоимость одного бомбового налета на ДРВ. Но зато как хорошо повеселились!

Там были все — и король майонеза Уолтер Пейн-младший, и всамделишный принц Паоло Боргезе с принцессой, и испанская генеральша Нина Монтьям, и барон фон Рот, облачившийся ради такого случая в костюм великого князя всея Руси Алексея. Каждый позаботился о том, как бы получше позабавиться. Но, пожалуй, всех перешиб богатый деньгами и лихими идеями Питер Брендон — на него глазели все. Еще бы! Веселый Брендон нарядился пиратом — ходил в сапогах, на его шляпе красовались череп и кости, один глаз был закрыт черной повязкой, а на плече у него сидел ученый попугай, способный говорить «папа», «Как вы поживаете?» и деловито сообщать вам номер телефона пирата.

Америка танцует... Одна американская газета умиленно показала нам в эти же дни поучительную фотографию. Стоит солдат морской пехоты на костылях. На обеих ногах у него гипсовые повязки, а перед ним извивается девица в короткой юбочке. И подпись гласит: «Танец по случаю выздоровления. Сержант морской пехоты Гари Летт с гипсовыми повязками на обеих ногах, опираясь на костыли, пляшет твист с Анной Марией Уэлс на балу пациентов вашингтонского госпиталя. Летт был ранен во Вьетнаме».

Америка танцует... А в это же время неуемная по части поисков сенсаций газета «Дейли ньюс» печатает еще один снимок — рыдающая американка обнимает сына в военной форме. Подпись, набранная жирным шрифтом, звучит бодро: «Ее мальчик вернулся домой». Но не спешите перевернуть страницу — прочтите, что напечатано дальше мелким шрифтом: «Миссис Эрл Джеймс со слезами на глазах обнимает вернувшегося домой в город Даллас своего сына, военного специалиста Робби Джеймса. Он воевал во Вьетнаме около года, как и его брат Кеннет, который там был убит. Теперь Робби привез тело погибшего брата домой». Понять безутешную мать нетрудно. Ведь Робби придется вернуться в этот ад.

Домой заглянул на несколько дней не только Робби из Далласа. Телевидение показало нам и его сайгонского хозяина генерала Уэстморленда. А он зачем явился сюда? Комментаторы не скупятся на лирические пояснения. «Старый кадет вернулся в Вест-Пойнт из Вьетнама, — читаем мы в газете. — Генерал Уильям Уэстморленд, в прошлом кадет военной академии США, а ныне командующий американскими вооруженными силами во Вьетнаме, прибыл вчера в Вест-Пойнт с визитом, продиктованным скорее сентиментальными чувствами, чем соображениями помпы и обстоятельствами».

Поди ж ты! В то время как военные дела Уэстморленда во Вьетнаме ухудшаются все больше, он бросает, что называется, и жареное и пареное и летит сломя голову через Тихий океан, чтобы предаться сентиментальным чувствам в старом добром Вест-Пойнте...

Нет, господа хорошие, давайте отбросим шутки в сторону и будем, как выражаются французы, называть кошку кошкой. Апрельские танцы одноглазого пирата на балу в отеле Хилтон и лирические излияния прессы по поводу паломничества генерала Уэстморленда в Вест-Пойнт никого не введут в заблуждение. Как ни стараются издатели американских газет (а только что окончившийся в Вашингтоне их конгресс показал, что семьдесят девять из ста трех издателей безоговорочно поддерживают американскую политику во Вьетнаме), им не удастся скрыть от народа правду: генерал Уэстморленд и его начальники готовят дальнейшее расширение войны. И можно понять по-человечески американцев — им не до танцев. Под крышами их домов поселилась тревога. Вот почему все больше людей здесь приходит к выводу, что дальше отмалчиваться нельзя — надо действовать.