33 визы. Путешествия в разные страны: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Итак, цель указана: пусть молодежь вообще бунтует против взрослых вообще! С нею заигрывают, ее гладят по головке.

— Молодежь страстна, — возвещает очередной плакат. — Она часто восстает...

И рядом фотография участников... контрреволюционной авантюры 1956 года в Венгрии. Тут же груда пистолетов, финских ножей, отмычек, рогаток — оружие американских молодых хулиганов и бандитов и их лозунг: «Сдохни!»

Молодежи свойственно бунтарство, — снова и снова назойливо повторяют организаторы этого павильона. Что к, пусть она бунтует, пока не повзрослеет. А потом? Вот что предлагается, как выход: огромный плакат с цитатой из речи президента Кеннеди: «Объединяйтесь! Нет такого, чего мы не могли бы не достигнуть». Объединяйтесь? Вокруг кого и ради чего? Авторы не договаривают своей мысли до конца. Молодо-зелено, — пусть пока молодежь порезвится, побьет стекла, пусть даже постреляет, — пройдет время, ее охомутают...

Такова широко распространенная на этой выставке мимикрия — стремление подстроиться под настроение зрителей, чтобы потом исподволь, изнутри изменить его в том направлении, какое выгодно тем, кто маскируется. В этом, если хотите, знамение времени: прошли те времена, когда его препохабие капитал, выдвинув вперед свое туго набитое брюхо с золотой цепочкой, откровенно хвастался своими порядками, как это было, например, в Брюсселе, где бельгийские колонизаторы рекламировали порядки, заведенные ими в Конго.

Нынче все сделано гораздо тоньше. Глянет иной неискушенный зритель и умилится: смотрите, какой либерализм, — самые горячие социальные темы затронули! Но под этой внешней оболочкой — старый идеологический товар. Нет, не такая уж это простая вещь — международные выставки. Это не только и, вернее, не столько всесветный смотр достижений человечества, сколько острая идеологическая битва.

Наш советский павильон всей своей сутью, всем содержанием своим участвует в этой битве. На хитрые ходы защитников старого мира он отвечает тысячами своих экспонатов: вот каким стал Советский Союз, эта подлинная Земля Людей, страна прогресса.

Глядите и учитесь!

Октябрь 1967 года

МЕРТВАЯ РУКА

Итак, снова Англия. Глухой, холодный, мокрый вечер. Мертвенно-белые лучи от фар нашего автобуса с трудом пробивают тугую пелену свирепого зимнего дождя. За нею скорее угадываются, чем видятся призрачные горы громадных столетних терриконов. Как солдаты на плацу, выстроились в бесконечную шеренгу утомительно похожие друг на друга темные островерхие, в одно-два слепых окошка, домики неведомых шахтерских поселков — один в один. Все словно вымерло.

Наш водитель, спокойный, даже немного флегматичный лондонец, на сей раз немного встревожен — ему никак не удается разыскать шахту, куда мы держим путь. Между прочим, у шахты совершенно неожиданное для русского уха название — Кум. Конечно, на древнем валлийском языке это слово имеет совсем иной смысл, нежели на русском. Но наша гидесса Нина Васильевна Мак-Кларедж, уверяющая всех, что она прямой потомок княжны Таракановой, не сильна в валлийском, и на вопрос, что это значит, лишь пожимает плечами. Мы умолкаем.

Мы — это советские обитатели британского двухосного ноева ковчега, уже целую неделю путешествующие по залитым водой извилистым и узким дорогам Южного Уэльса. Люди подобрались очень разные, но, как говорится, компанейские, — научные работники, журналисты, композитор, искусствовед, агроном и даже одна совсем молоденькая учительница из белорусской деревни, впервые выехавшая в столь дальнюю туристскую поездку; она и в Москве-то по пути в Англию оказалась в первый раз, и на самолете летела в первый раз в жизни. Чудесная это пора, когда все на свете совершаешь впервые...

Надсадно рычит мотор, жалобно позванивают под ударами шквального ветра стекла. Все песни перепеты, все истории рассказаны. Теперь уже каждый пассажир знает, например, что Нина Васильевна брала уроки танца у самой Кшесинской, приятельницы его величества Николая Второго, и сама была балериной, пока не вышла замуж за английского искусствоведа, а теперь вот работает гидом. Ну что ж, помолчим, пока наш водитель разыщет шахту с забавным названием Кум. А тем временем, откинувшись на спинку кресла, я перебираю в памяти, как цветные камешки, пестрые впечатления этих дней…

Лондон, залитый таким неожиданным для зимней поры солнцем. Его новые, американизированные кварталы с небоскребами, столь неожиданно врывающимися в чинный городской пейзаж викторианской эпохи. Сумасшедшая улочка модников Карнэби-стрит — в витринах кителя с накладными карманами из золотой парчи, бархатные кепки и дамские лакированные ботфорты. Старые знакомые: столетние вороны в крепости Тауэр, официально зачисленные на пожизненное довольствие лондонским Сити. Смена караула у Букингэмского дворца под веселый мотив Моцарта: «Мальчик резвый, веселый, кудрявый, — не пора ли мужчиною стать». Удивительный рынок старинных вещей и безделушек, заполненный волосатыми оборванными хиппи — они здесь поют, играют, подторговывают самодельными игрушками, а некий верзила, подняв в левой руке красную книжку, басит на весь базар: «А ну, кому идеи Мао Цзэ-дуна, пять пенсов за штуку...»

Все это — туристская экзотика. Она, как пыль, оседает в памяти. Куда ярче, интереснее встречи, беседы со старыми и новыми знакомыми — английскими журналистами, парламентариями, общественными деятелями. Ну, хотя бы вот этот разговор — с ветераном английской журналистики Филиппом Прайсом, которого беспокойная судьба занесла еще в 1915 году в Россию — он брал интервью у великого князя Николая Николаевича, у Гучкова, у Милюкова; потом была Февральская революция, и Прайс интервьюировал Керенского; потом грянул Октябрь, и он, как аккуратный корреспондент «Манчестер гардиан», давал отчет о заседании II съезда Советов, где выступал Ленин; встречался с Лениным, писал о Ленине; потом началась гражданская война, и Прайс опять и опять писал в свою газету обо всем, что видел... Обязательно надо будет подробно рассказать об этой встрече!..

После Лондона был поезд, который вез нас на крайний юго-запад страны, — этакий тихоходный, старомодный британский поезд. И опять неожиданное знакомство: молодая негритянская чета из Нигерии — он рабочий, она продавщица, по вечерам оба учатся. Он хочет стать кинорепортером, она счетоводом. Кончат учиться — вернутся в Лагос. А пока что жизнь несладкая. Вот сейчас, по случаю выходного дня, едут в какой-то дальний промышленный городок навестить своего младенца, отданного на воспитание в рабочую семью. С них за это берут там полтора фунта стерлингов в неделю — дешевле, чем в Лондоне. Своего ребенка папа и мама видят редко — железнодорожные билеты дороги.

Узнав, что мы из Москвы, наши спутники оживляются. К нам, конечно, тысяча вопросов. Завязывается долгий разговор о Советском Союзе, об Африке, о Вьетнаме, о судьбах мира. «Я люблю вашу страну, — вдруг говорит нигериец, — она хорошо помогает тем, кто отстаивает свою независимость». Тут же выясняется, что у него есть земляки в Москве — учатся в университете Лумумбы. А он туда не попал. Такая жалость...

И вот уже — Кардиф. И сразу же на вокзале новое интересное знакомство: нас встречает стройный подтянутый человек, в котором сразу же угадывается бывший военный, — это мистер Эрик Грин, инженер страховой компании, в прошлом моряк, водивший в годы войны корабли из Англии в Мурманск по морям, кишевшим гитлеровскими подводными лодками. С той поры он наш друг. И такой же друг — его жена, невысокая, поразительно подвижная и постоянно пребывающая в состоянии какого-то невероятного кипения энергии, неунывающая Юнис. Для всех остается тайной, как она ухитряется одновременно вести огромную общественную работу, участвовать во всех антивоенных демонстрациях, воспитывать четверых детей, выращивать цветы у своего домика и читать уйму книг, чтобы знать все на свете.

В Кардифе я был двадцать два года тому назад; 17 ноября 1945 года. Приезжал туда из Лондона, чтобы описать прогремевший тогда на всю матушку-Россию футбольный матч «Динамо» против одной из самых сильных в то время в Великобритании команд «Кардиф-сити», — наши футболисты выиграли его тогда с невероятным счетом 10:1. Об этом я уже рассказал читателям. Многое ли изменилось здесь за эти двадцать два года?

Мне вдруг вспомнилось, как в тот день мой сосед по трибуне — валлийский шахтер, отчаянный футбольный болельщик, держа в руках самодельный альбом с вырезанными из газет портретами наших игроков, то и дело просил меня указать, кто из них где на поле. А в перерыве между двумя таймами он охотно и подробно рассказывал о своей жизни, о том, как трудно быть шахтером в Уэльсе, — шахты старые, выработанные, пока доберешься до забоя — задохнешься, а там мокро, работать тяжело. Хозяева не хотят вкладывать капитал в реконструкцию, говорят, невыгодно. Многие шахты закрываются...

— Но, кажется, все это уже в прошлом, — вдруг перешел он на обнадеживающий тон. — Теперь, когда мы провалили на выборах консерваторов, дела пойдут лучше. Лейбористы обещали национализировать шахты. Они, конечно, воспользуются советским опытом, — ведь мы с вами союзники...

Увы, надежды валлийского шахтера не сбылись. Правда, лейбористское правительство Эттли действительно национализировало угольную промышленность. Но что это была за национализация! Хозяева получили за свои старые, никуда негодные шахты — это произошло два года спустя, в 1947 году — огромную компенсацию: четыреста миллионов фунтов стерлингов. А на новые капиталовложения средств уже не хватило. Правительство, видимо, не сумело, а может быть, и не захотело сделать свою угольную промышленность передовой. Во всяком случае, об использовании советского опыта не могло быть и речи. Лейбористское правительство быстро забыло о том, что Англия была союзницей СССР. Великобритания готовилась стать членом антисоветского военного блока...

С той поры не раз менялись правительства Великобритании — лейбористов сменили консерваторы, на смену консерваторам опять пришли лейбористы, — а положение Южного Уэльса, былой «черной жемчужины» британской короны, не только не улучшилось, но, напротив, ухудшилось. Невидимая мертвая рука все жестче и жестче сжимает горло этому краю.

Когда-то именно здесь, в Южном Уэльсе, билось сердце промышленной Англии. Именно здесь были сосредоточены ее сила и могущество. Век стали, пара и электричества беспощадно вытеснил из этих красивейших долин патриархальщину. Я помню поставленный в сороковые годы великолепный фильм Джона Форда «Как зелена была моя долина» — в нем с суровым и бескомпромиссным реализмом было показано вторжение промышленного капитализма в деревенский рай. Умирала зелень, погребенная под отвалами штыба. Дым и копоть застилали землю. Рушились и перестраивались семейные отношения. Люди погибали.

Но вот некогда богатые недра Южного Уэльса опустели; старые терриконы понемногу начинают зарастать травой; рудникам и металлургическим заводам оказывается все труднее выдерживать конкуренцию с зарубежными фирмами — средств на их модернизацию ни государство, ни частные компании не отпускают, и все вокруг начинает мертветь...

Вчера мы были в Свонси. Двести лет назад этот полуостров, глубоко врезавшийся в море, гремел на весь мир, — здесь зарождалось индустриальное могущество страны. Уже в четырнадцатом веке тут начали добывать каменный уголь, а в 1717 году Свонси стал металлургическим центром. Тут привыкли к слову «первый»: отсюда британские корабли увозили в самом начале восемнадцатого века первую английскую медь, — руду добывали рядом, в Корнуэлсе, а металл из нее выплавляли здесь; потом здесь же начали плавить первое английское олово; в тысяча семьсот девяностом году в Свонси соорудили первый маяк, а в тысяча восемьсот четвертом — построили первую железную дорогу длиною в пять километров, — между прочим, она просуществовала более полутораста лет, — еще в 1961 году ее забавные вагончики, теша туристов, бегали вокруг порта.

Свонси процветал и богател. Подумать только: здесь добывали не только олово, но и серебро, золото, кобальт, никель, цинк. В 1876 году начали плавить сталь. Когда медная руда в Корнуэлсе кончилась, ее начали привозить из Африки, — ведь рабский труд туземцев был так дешев, что высокие транспортные расходы окупались с лихвой.

Огненные печи пылали все жарче, и шахтеры едва поспевали снабжать их рудой, — в радиусе шестидесяти километров было выкопано пятьсот шестьдесят шахт. Серо-желтая отработанная порода наступала на зеленые долины и горы. Леса редели, исчезали совсем. Все меньше оставалось привольных лугов. Но рудники и заводы давали людям работу, и все реже вспоминали здесь, что когда-то, в самом начале восемнадцатого века в Свонси, представьте, был фешенебельный курорт лондонской знати. Сама мысль о том, что здесь, где круглые сутки полыхало пламя раскаленных печей и ядовитый голубой дым стелился по черной земле, когда-то можно было отдыхать, казалась людям смешной и нелепой.

И вдруг все это кончилось, — словно оборвалась туго натянутая струна, и настала тишина. Только построенный в 1921 году англо-иранской компанией нефтеперегонный завод поддерживает индустриальную жизнь в Свонси, — он перерабатывает восемь миллионов тонн нефти в год. Обрушились и заросли травой старинные горные выработки, — уцелели лишь немногие шахты. Еще действует машиностроительный завод — он построен на американские деньги. Сохранился заводик медного литья. А что делать людям? Чуть ли не каждый десятый здесь — безработный.

Тихо, очень тихо в Свонси. Группа друзей принимала нас в пустынном холодном кафе на берегу морского залива. Грохотал пенистый прибой, ветер расшвыривал по серому пляжу забытые шезлонги, в окна, не переставая, стучал надоедливый дождь. На дороге — ни одного автобуса, ни одной машины, — кому, кроме русских, придет в голову совершать туристские поездки в такую непогодь? Впрочем, солнце и летом в Южный Уэльс заглядывает редко.