33 визы. Путешествия в разные страны: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И сейчас борцы за мир, продолжая свое великое и благородное дело, действуют все дружнее, все увереннее. Несколько дней тому назад французский народ начал проведение Национальной консультации по вопросу о вооружении Германии. Знакомыми тропами, от дома к дому, от двери к двери опять пошли сборщики подписей. Они вручают каждому гражданину бюллетень голосования, на котором написана только одна фраза: «Я восстаю против вооружения Германии».

Борцы за мир уже распространили миллионы таких бюллетеней. Какой француз откажется поставить под ними подпись? И каждая из них — словно гвоздь, вколачиваемый в гроб агрессии. Французам сейчас не до шуток, но одна газетная заметка, проскользнувшая недавно в газетах, рассмешила их до слез: во дворце президента должен был собраться совет министров, чтобы обсудить развертывание военных приготовлений, и вдруг в последнюю минуту произошла заминка: в зале заседаний рухнул потолок. Все замерли, — не бомба ли это?..

Слов нет, рядовой француз встречает вторую половину века в трудных обстоятельствах. Жить стало еще тяжелее. Газетная хроника в канун Нового года пестрит трагическими заметками: в городе Нойон ночью восемнадцатилетний безработный задушил свою невесту и бросился под поезд; в Монтрей отчаявшаяся мать уложила с собой в кровать трехлетнего ребенка и открыла газовый кран; в селении Буссага тридцатилетний крестьянин заявил в кафе: «Убитые на войне меня зовут», взял веревку, пошел на кладбище и повесился; в Париже студентка утопилась в Сене, оставив записку, что не может пережить печального рождества; в Фонтеней-Тресиньи одинокая семидесятилетняя женщина сожгла в печи свой шкаф и матрац и умерла, окоченев, перед остывшей печью. Буржуа любит после сытного рождественского обеда сентиментально вздохнуть над печальной историей, и газеты поставляют ему такие истории в эти дни в изобилии.

Но как ни темна ночь, сгустившаяся над Западом, как ни тяжки страдания простых людей, доведенных до отчаяния политикой тех, кто выжимает из них все соки, чтобы сделать побольше пушек, — народы видят с вершины перевала века сияние впереди. Пусть Трумэн и Черчилль тешатся, взывая в эту новогоднюю ночь к теням прошлого; они не смеют, не могут глядеть вперед. Народы же смело смотрят в завтрашний день. Они радуются ему и приветствуют его. И вместе с нами они поднимают волнующий тост: за будущее!

Октябрь 1952 года

ЛЮДИ БЕЗ РОДИНЫ

А сейчас мне хочется рассказать еще о нескольких встречах во Франции, совсем-совсем непохожих на предыдущие. Но и о них, пожалуй, стоит рассказать: они по-своему интересны и поучительны. Это встречи с русскими эмигрантами в Париже — с людьми, которые в годы революции добровольно поставили себя вне родины, но потом на суровом жизненном опыте убедились в банкротстве «белой идеи».

В Париже живет около пятидесяти тысяч русских эмигрантов. Когда побываешь на тихой рю Дарю, что близ Триумфальной арки, или в Клиши, или в Пасси, где целые кварталы заселены русскими, поговоришь с жителями этих кварталов, понаблюдаешь их жизнь, какое-то удивительное смешанное чувство овладевает тобой: с одной стороны, ты как будто бы переселился на время в далекий дореволюционный мирок старого Петербурга и Москвы с их «высшим светом» и «полусветом», с их ресторанами и «Летучей мышью», вывеска которой все еще держится на Монмартре; с другой стороны, ты видишь что-то, жадно интересующееся такой далекой отсюда родиной и страстно желающее увидеть и понять ее революционный облик.

Раскол в эмигрантском лагере обозначился давно, еще до войны. Часть эмигрантов, такие, как Деникин, Керенский, Гукасов, упрямо, наперекор здравому смыслу продолжала говорить о реставрации старой России. Другие подумывали о том, чтобы прийти с повинной к русскому народу.

Война углубила этот раскол. Некоторые пошли в услужение к немцам. Гораздо больше эмигрантов приняло участие в борьбе с гитлеровцами. Рассказывают, что 22 июня 1941 года, как только радио передало известие о нападении Германии на СССР, в советское консульство в Виши обратился эмигрант князь Оболенский — родители увезли его из России, когда ему было всего девять лет. Оболенский сказал: «Прошу принять меня в ряды Красной Армии. Я хочу драться с немцами». Таких заявлений было много. Перебраться в СССР из вишистской Франции было невозможно, но те эмигранты, которые искренне хотели защищать родину, сумели найти применение своим силам — они вступали в ряды французских партизан. Сейчас в Париже существует «Содружество русских резистантов во Франции»[2].

Гитлеровцы жестоко обращались с теми выходцами из России, которые осмелились поднять оружие против них. Иные были расстреляны, иные замучены в концентрационных лагерях, многие умерли с голоду. В списках умерших и погибших такие, например, имена, как певица Плевицкая и декадентская поэтесса, автор «Глиняных черепков» и завсегдатай «Цеха поэтов» Елизавета Кузьмина-Караваева, ушедшая в монастырь под именем матери Марии и замученная гитлеровцами в Бухенвальде.

Одни умирали пассивно, горько сознавая свое бессилие. Зинаида Гиппиус писала незадолго перед смертью:

Другие умирали, как солдаты, кровью своей искупая вину перед Родиной. Некоторые посмертно награждены французскими орденами.

Глубокое впечатление производили на русских эмигрантов встречи с советскими людьми, которых гитлеровцы угнали на каторгу, — советские люди не мирились с рабством, убегали в леса и организовывали партизанские отряды.

Когда же война кончилась, многие эмигранты поняли, что возврата к старому быть не может. Надо было выбирать: либо порвать с прошлым и хлопотать о принятии в советское гражданство, либо остаться навеки изгоями, людьми без родины, «апатридами», как их называют во Франции.

Весной 1946 года в среде эмигрантов господствовали неуверенность и тревога: как воспримут на Родине их ходатайства? Поверят ли в их искренность? Удастся ли добиться принятия в гражданство. СССР? Пессимисты говорили: не примут! Некоторых охватывало острое отчаяние. Тема отчаяния, пессимизма становилась все более модной в литературе эмигрантов. И встреча с писателями, организованная «Обществом русской интеллигенции», куда мы заглянули апрельским вечером 1946 года, выглядела каким-то странным и тягостным заупокойным бдением.

Эта встреча была назначена в помещении русской эмигрантской консерватории. Небольшой особняк на набережной Нью-Йорк, 26, недалеко от дворца Шайо и Эйфелевой башни. Маленькая вывеска: «Российское музыкальное общество». Здесь же «Общество духовного пробуждения». Цитаты из евангелия на щитах. Извещение о цикле концертов по истории русской музыки. Все бойко разговаривают по-французски, хотя консьержа зовут Иван Кузьмич.

Билет («на организационные расходы») стоит 75 франков. Зал медленно заполняется публикой. Седые старики целуют руки старухам в модных шляпках, с букетами цветов на полях. Молодежи почти не видно...

В холодном пустом зале на эстраде столик. Лампочка под абажуром. Букет ландышей. В десятом часу вечера на трибуну поднимается рослый старик с седой бородой — представитель общества, и рядом с ним маленький сухонький Бунин: рафинированное лицо эстета, под усталыми глазами дряблые мешки, седой, аккуратно расчесанный пробор, пенсне. Он старчески жует губами, утомленно потирает лоб.

— Краса русской литературы, — широким жестом рекомендует его бородач.

Бунин поеживается, убирает со стола ландыши, открывает книгу и начинает читать свой старый рассказ «Смерть».

«— Во имя Бога милостиваго, милосерднаго, вотъ рассказъ о смерти пророка — миръ ему — дабы утвердились сомневающiеся въ необходимости покоряться Вожатому...»

Он читает с некоторым раздражением, как учитель, перегруженный уроками, читает много раз повторенные им тексты.

Бунин захлопывает книгу, встает и выходит, провожаемый аплодисментами. Его сменяет профессор Мачульский. Он читает свои воспоминания о Мандельштаме, которого превозносит как «классика русской поэзии». И чем дальше, тем явственнее ощущается какой-то холодный, заупокойный дух, витающий в этом зале. Мачульский с выражением цитирует «Плач над Петербургом» Мандельштама:

Бунин входит и стоит, прислонившись к притолоке. Он глядит пустыми глазами в зал, раздраженно жует губами, сердится на что-то, но не уходит.

Потом читает свои стихи молодой поэт Давид Кнут. Тот же заупокойный тон, та же тематика — безверие, которое страшит поэта, горькая дума о стихах, которые, как ему кажется, никому не нужны, неизбывная тоска, отсутствие уверенности в себе. И вдруг неожиданная скрипучая реплика Бунина:

— Послушайте! У вас кто-то там опускает лицо. Разве можно опускать лицо?..

Его коробит, что люди забывают русский язык. А поэт читает и читает:

В заключение Мачульский декламирует стихи «матери Марии», замученной эсэсовцами. Эти стихи все слушают стоя. Стихи действительно сильные, проникнутые чувством ненависти к врагу.

Вечер заканчивается. Люди раздвигают стулья, берутся за шляпы, направляются к выходу. Мы подходим к Бунину. Его лицо освещается каким-то внутренним светом, когда он узнает, что мы из СССР. Но тут же зачем-то он гасит этот свет и с деланной живостью начинает говорить:

— Ну, как вам Париж? Ничего городишко? Вот привык, знаете ли. Сколько мы тут живем? А?

[2] Резистанты — участники движения Сопротивления.