33 визы. Путешествия в разные страны: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ну, — фыркнул американец, — то были гитлеровцы. Шваль. А мы их побьем. Мы всех били!

— Позвольте, — опять возразил француз. — Но, насколько я помню, в Корее немцев не было, а бит там был кто-то другой...

Репортер «Лайфа» покраснел еще сильнее и начал трезветь:

— Но ведь вы прекрасно знаете, что на войне иногда бывают временные неудачи. И потом... И потом... Я всегда говорил, что французское министерство иностранных дел кишит коммунистами! — взревел он, обращаясь уже не к своему собеседнику, а к стоявшему рядом с каменной физиономией советнику американской делегации Болену.

Болен нагнулся к нему и что-то шепнул, видимо, разъясняя, с кем он беседовал. Репортер «Лайфа» нахмурился и, шатаясь, побрел в сторону...

С французскими журналистами нам приходилось встречаться каждый день. Их многочисленная колония была своего рода зеркалом расколотой Франции, отражением того разброда, который наблюдается сейчас среди французских буржуазных партий. Здесь были журналисты всех направлений, начиная от представителя крупнейшей французской реакционной газеты «Фигаро» флегматичного рябоватого господина, которого сами французы прозвали «магнитофоном господина Бидо»: что тот ему скажет, то он назавтра и напишет. Молодой, щуплый, невероятно самолюбивый обозреватель претендующей на независимую позицию газеты «Монд» произвел на меня впечатление человека не без способностей. У него было острое перо. Он мог, если это его газете выгодно в данный момент, разнести вдребезги американскую дипломатию. Но с той же легкостью, когда это отвечало интересам газеты, он мог обрушиться на советские предложения, хотя они, казалось бы, целиком отвечали той позиции, какую накануне занимала «Монд».

Этот обозреватель, как он сам рассказывал, прошел школу воспитания у отцов иезуитов и гордился тем, что является глубоко верующим католиком. Но деяния его скорее диктовались грубо материалистическими расчетами: его снедала мысль о большой карьере и это для него определяло все.

Он, помнится, остро переживал тот факт, что Бидо долго не приглашал его на завтрак, давая понять тем самым, что неодобрительно относится к газете «Монд», «нейтралистская» тенденция которой не нравилась американцам. Но вот Бидо пригласил, наконец, этого обозревателя на завтрак. Как он был счастлив! Встреча с самим господином министром! И назавтра же после этой встречи его статьи стали еще более антисоветскими, нежели они были до этого.

Как-то раз я спросил у этого журналиста, почему «Монд» не присылает корреспондента в Москву. Он пустился в долгие рассуждения о том, насколько невыгодно валютное соотношение франка и рубля, доказывая, что «Монд» слишком бедна для того, чтобы держать своего корреспондента в Москве. Тогда я спросил его, почему бы ему самому не приехать в Москву на пару недель для того, чтобы своими глазами посмотреть на Советский Союз. Несколько озадаченный этим вопросом, он брякнул:

— Видите ли, я еще ни разу в жизни не был в Соединенных Штатах. Если я поеду в Москву, меня уже не пустят в США, а я предпочитаю съездить раньше в Соединенные Штаты...

Впоследствии этот обозреватель, побывав (и притом неоднократно!) в США, открыл дорогу и в Москву. Корреспонденты «Монд» теперь постоянно представлены в СССР. Однако это обстоятельство нисколько не содействовало улучшению освещения советской действительности на страницах «Монд». Напротив, враждебное отношение этой газеты к нам обозначилось еще явственнее...

Часто в кулуарах восточного или западного домов прессы я встречал маленькую, сухонькую седую женщину, которая всех нас потрясала своей активностью и трудолюбием. Это была моя старая знакомая по Парижу Женевьева Табуи, прошедшая за годы своей почти полувековой журналистской карьеры длинный и сложный путь. Не все, вероятно, знают, что мадам Табуи — жена одного из французских миллионеров, крупнейшего предпринимателя в области радио. Ее мужу, в частности, принадлежала крупнейшая радиостанция в Индокитае, которую он эксплуатировал на паях с правительством Бао Дая.

Когда мы встретились в Берлине, Женевьева Табуи рассказала мне, что незадолго до этого она сама съездила в Индокитай. Она облетела почти весь Вьетнам (ездить на машине по Индокитаю, по ее словам, было невозможно, потому что все дороги перерезали партизаны) и пришла к твердому выводу: война в Индокитае проиграна, и ее надо кончать, пока это не поздно, договорившись с Хо Ши Мином.

Относительно германского вопроса мадам Табуи считала, что с нее хватит двух мировых войн и что надо во что бы то ни стало помешать немцам вооружиться в третий раз. Поэтому в своих статьях она довольно объективно освещала ход Берлинского совещания, когда там обсуждались вопросы европейской безопасности, и подвергала резкой критике позицию американской делегации.

Как-то раз, когда мы проезжали с нею в машине по Унтерден-Линден, она сказала, показывая рукой на полуразрушенный остов большого здания:

— Видите вон то третье окно слева? Это была моя комната в 1912 году... Мой дядя был послом Франции в Берлине, и я с его дочерью, моей двоюродной сестрой, здесь прожила несколько лет. Неподалеку отсюда на катке я каталась с русским посланником Бенкендорфом. А вот в том дворце, — она указала на груду камней, — я танцевала однажды с кронпринцем... Как все это было давно, и как все это было прекрасно...

Присутствовал в Берлине и наш старый знакомый обозреватель «Юманите» Куртад, который не раз смело вел самые настоящие политические бои на пресс-конференциях своей делегации, где систематически предпринимались попытки к тому, чтобы извратить позицию СССР. Он ловил начальника отдела печати МИД Байенса на противоречиях, уличал его в неточностях, полемизировал с ним. Всякий раз пресс-конференция выливалась в острую дискуссию, где вспышки гнева чередовались с веселым смехом.

Вспоминается такой инцидент. После того как советская делегация внесла проект Общеевропейского договора о коллективной безопасности в Европе, перед началом пресс-конференции французской делегации разгорелся острый спор. Один западногерманский журналист с жаром доказывал, что с «русскими ни в коем случае нельзя иметь дело» и что «любое соглашение с русскими в конечном счете приведет Запад к катастрофе». В пылу спора западногерманский журналист, забыв, видимо, с кем он беседует, воскликнул:

— Мы знаем русских, и мы никогда не забудем, что Красная Армия пришла в Берлин!

На это Куртад ответил, тоже взорвавшись:

— А я никогда не забуду, что гитлеровская армия пришла в Париж. Мне пришлось иметь дело с вашим гестапо, и мы, французы, будем всегда благодарны Советской Армии за то, что она пришла в Берлин и физически поубавила здесь количество нацистов.

Разгорелся скандал, причем все французские журналисты, независимо от того, кто какую газету представлял, стали на сторону Куртада, и сконфуженный западногерманский корреспондент вынужден был убраться из зала.

В конце берлинского совещания журналисты, как всегда в таких случаях, опубликовали обобщенные статистические данные о том, сколько часов продолжались заседания и сколько миллионов слов было передано журналистами за эти недели из Берлина.

Это были разные слова. Потоками, миллионами слов по всем проводам и по радио лилась клевета и дезинформация, распространяемая буржуазными агентствами. Но в то же время шли правдивые, точные, убедительные отчеты и статьи демократических журналистов, которые считали главной задачей служение своему народу.

Демократические журналисты буржуазных стран находились в трудных условиях, но тем не менее они мужественно выполняли свой благородный долг, ведя единоборство со значительно превышающей их численно армией корреспондентов буржуазных газет.

Июнь 1954 года

БОЛЬШОЙ ДЕНЬ В ЖЕНЕВЕ

Три месяца довелось мне прожить в одна тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году в этом тихом швейцарском городе, раскинувшемся на берегах огромного озера, в безмятежных водах которого отражаются величественные Альпы, — в ту пору там проходила Женевская конференция, положившая конец «грязной войне» Франции в Индокитае; на протяжении долгих семи лет эта война будоражила весь мир.

Вместе со своими коллегами и друзьями по работе в «Правде» И. Плышевским и Г. Рассадиным я освещал тогда ход этой памятной конференции, изобиловавшей сложными и острыми моментами, — делегация Соединенных Штатов Америки, возглавлявшаяся печально знаменитым Джоном Фостером Даллесом, что называется, лезла из кожи вон, чтобы сорвать мирное урегулирование, однако здравый смысл в конечном счете восторжествовал, и дело освободительной борьбы народов Вьетнама, Камбоджи и Лаоса победило.

Эти события, естественно, привлекали самое пристальное внимание мировой прессы, и в Женеве собрались виднейшие обозреватели газет — все те же наши старые знакомые Сульцбергер, Кингсбери Смит и многие иные. Я вновь часто встречался с Женевьевой Табуи. Мы вместе завтракали в старинном ресторанчике, стены которого были сплошь заклеены дружескими шаржами на деятелей некогда заседавшей в Женеве Лиги наций. В те годы Табуи была близко знакома со всеми этими деятелями, в том числе с Эррио, Брианом, Чемберленом, Максимом Литвиновым, абиссинским негусом Хайле Селассие; она и теперь, несмотря на свой преклонный возраст, обладала солиднейшими политическими связями и всегда все знала. В ультрасовременном отеле «Рона», облюбованном американской делегацией, я познакомился с вечно озабоченным Джеймсом Рестоном, которому решительно не нравился Даллес. Как обычно, всех поражал своим динамизмом посланец «Юманите» Пьер Куртад, мужественно сражавшийся со своими политическими противниками. Близко и по-настоящему дружественно сошлись мы с молодыми и энергичными вьетнамскими журналистами.

Конференция тянулась медленно, порою прерывалась, потом возобновлялась. Некоторые, не в меру торопливые, газетчики уже несколько раз успели ее похоронить, а она все длилась и длилась. Мы уже наизусть знали названия всех улиц и переулков, все памятники, все кинематографы Женевы, все коридоры окруженного чудесным парком Дворца наций, в котором заседали дипломаты. Порою начинало казаться, что этим заседаниям не будет конца. Но в июле, наконец, появились проблески надежды, и вот настал поистине памятный день, когда мир восторжествовал.