Я сглатываю — такое чувство, будто в моём горле застрял кусок горячего угля. Он обжигает до самого дна.
— Четыре дня.
Паркер улыбается.
— Предостаточно времени.
— Что это значит? — окликаю я.
Он не отвечает. Не могу сказать, что мне нравится, когда мои методы используют против меня.
Паркер запрыгивает в грузовик, раздаётся трио гудков, и они отъезжают от дома. Снова поднявшись на крыльцо, я закрываю глаза и наслаждаюсь этим — сгущающейся темнотой под моими веками, абсолютным уединением и тишиной.
Наконец-то.
Вот только по воздуху разносится слабое рокотание нового двигателя. Я держу глаза закрытыми. Говорю себе, что это кто-то просто свернул не туда. Вот-вот я услышу хруст гравия под шинами, выполняющими резкий U-образный разворот, звук стихнет и всё будет хорошо.
Вот только звуки двигателя становятся громче. Затем звук открывшейся и закрывшейся дверцы машины эхом разносится по поляне. Мои глаза открываются, затем выпучиваются от неверия.
— Оливер?
Мой самый младший брат повыше подтягивает спортивную сумку на плече и идёт в мою сторону, а его такси выполняет разворот и уезжает. Светлые волосы Оливера наполовину выбились из маленького хвостика на его затылке, а его серо-голубые глаза, копия маминых, покраснели. Он выглядит ужасно, что… необычно для него. Он золотой мальчик, последний сын, гениально одарённый в футболе, гениально одарённый в учебе. Жизнь складывается для Оливера наилучшим образом, и он выглядит соответствующе.
А ещё он выглядит так, будто подрос на 7 см с момента нашей последней встречи. Чем они там кормят их в КУЛА? Гормонами человеческого роста?
— Ты что тут делаешь, чёрт возьми? — спрашиваю я.
Оливер пытается улыбнуться мне, но это больше похоже на гримасу. Он смаргивает влагу, блестящую в его глазах, и шмыгает носом.
— Мне… надо было куда-нибудь уехать.
— Куда-нибудь уехать.
— Мне надо было уехать из колледжа на пару дней.
— Что случилось? — спрашиваю я.
— Ээ, — он хрипло сглатывает. — Я очень не хочу говорить об этом. Я просто хочу страдать.
— И это привело тебя сюда?
Вытерев нос рукавом, он пожимает плечами.
— Ага. Ты единственный в семье, в чьём присутствии мне хочется страдать.
— Ну спасибо?
Вздохнув, он сдёргивает резинку с волос, затем собирает волосы обратно.
— Я просто имел в виду, что ты позволяешь людям быть такими, какими им нужно быть. Все остальные в семье попытались бы исправить это, а это не то, что можно исправить.
Я смотрю на него, на этого мальчика, превращающегося в мужчину, и испытываю острый прилив желания защитить. Это заставляет меня сделать успокаивающий вдох и развести руки в стороны.
— Иди сюда.
Сделав два шага вперёд, Оливер бросается мне на грудь, один раз прерывисто всхлипнув, и я прижимаю его к себе. Если я сам контролирую объятия, это не слишком дискомфортно. Но когда руки других людей блуждают по мне, меня передёргивает. Однако Оливер слишком опустошён, чтобы обнимать меня в ответ. Он просто безвольно повис в моих руках и тихо плачет.
Внезапно я очень остро осознаю, что едва скрывается под моей рубашкой — цепочка, на которую я повесил кольцо Руни. Затем я вспоминаю, что до сих пор ношу своё кольцо. Я аккуратно снимаю его, всё ещё обнимая Оливера, и прячу в кулаке. Я повешу его на ту же цепочку, когда Оливер не будет видеть.