– Что делать будем, товарищ лейтенант? – шумно дыша, закричал один из них.
– Да что делать! Перехерячить их всех, обезьян этих, вместе с обезьянками ихними! – зло прохрипел Шипилов. Повернув перекошенное злостью лицо, он спросил у Рязанцева:
– Товарищ лейтенант, разрешите!
Иван не ответил. Не веря своим глазам, он ошарашено смотрел и смотрел на полыхающие огнём тела и беснующуюся от радости толпу женщин и детей. Всё существо его замерло, наблюдая перед собой то, что в природе не мыслимо, просто не должно было быть! Из прострации его вывел повторный крик Шипилова:
– Товарищ лейтенант, разрешите открыть огонь!
Второй факел перестал двигаться. Оба останка человеческих тел догорали, выставив огарки рук и ног. Толпа, прихватив принесённые с собой вёдра, стала удаляться. «Что делать? – лихорадочно размышлял Рязанцев – Стрелять вдогонку… Но ведь солдат уже не вернёшь, а там всё же женщины и дети. Подстрелим кого, так потом своя же прокуратура посадит. Да и как самому потом жить? Там ведь дети. Дети и женщины, и ни одного мужика. Как же быть! Надо же отдать какой-то приказ…»
Окаменев лицом, лейтенант продолжал молчать. Шипилов отвёл от него взгляд и презрительно сплюнул. Уходящие прочь женщины и дети, весело галдя, скрылись. Солдаты молча поднялись и, не торопясь, заняли покинутые ими позиции. Иван рукавом вытер выступивший на лбу пот. На душе было гадко. Он снова взглянул вдоль дороги: тела солдат уже почти догорели, но машина продолжала полыхать. Ветер стих, и чадящий дым столбом поднимался к низко нависшим свинцовым облакам. Лейтенант поднялся и, пошатываясь, побрёл к бэтээру. Остановившись перед ним, он постоял минуту в раздумье, развернулся и осел на землю, откинувшись спиной на холодную резину грязного колеса. С высотки больше не стреляли, но данное обстоятельство Рязанцева больше не занимало. Из-под днища показалась голова Евдошенко. Высунувшись на пол корпуса, он повернулся к Рязанцеву:
– Товарищ лейтенант, а чего здесь случилось-то?
Иван посмотрел ему в глаза и молча отвернулся.
В таком положении и застал его прибывший с двумя взводами комбат. Выслушав доклад поникшего Ивана, он первым делом по радиостанции запросил «вертушки». Подоспевшее вскоре звено облетело два круга, но в прилегающей местности никого не обнаружило. Обстреляв на всякий случай примыкающий к высоте лес, небесные «крокодилы» скрылись за горизонтом, оставив после себя гнетущую тишину.
После этого боя прошло почти двое суток, но Иван всё не мог избавиться от охватившего его смятения. Нет, никто в роте его не укорял. Ни слова упрёка не довелось выслушать ему ни от комбата, ни от своего ротного. Казалось бы, ничего не изменилось в отношении к нему сослуживцев. Всё так же ели за одним столом, спали в блиндаже и решали повседневные вопросы окопной жизни. Изменился сам Рязанцев. В каждом сказанном ему слове, в каждом брошенном в его сторону взгляде чудился совершенно другой смысл. Даже молчание офицеров и солдат в его присутствии Иван воспринимал иначе. Всё более и более копились тревожащие душу мысли: почему Балакирев не взял его с собой в засаду, почему поручил забирать их зампотеху, а не ему, пусть молодому, но командиру взвода, фактически единственному заместителю командира роты? И наконец, почему по прибытии на базу он поставил задачи только капитану Данилову, обойдя молчанием его, Рязанцева?
От выкуренной сигареты в руках остался только фильтр. Отбросив его, Иван широкими шагами направился к землянке комбата. «Выскажу ему всё, – решил он – а там будь что будет!» Лейтенант дошёл до командирской землянки и распахнул дверь.
– Разрешите, товарищ майор? – шагнув внутрь, спросил он.
– Заходи Иван, – пригласил комбат, снова поворачиваясь к стоявшему перед ним чеченцу.
Балакирев сидел за столом, положив перед собой ручку и тетрадь. Рядом лежала свёрнутая вчетверо карта. Справа от майора, заложив ногу за ногу, на стуле сидел капитан Данилов, а в ближнем левом углу, у печки, топтался доставивший бандита солдат. Командир батальона кивнул Рязанцеву на свободный стул. Видимо, допрос начался недавно, так как Балакирев только заканчивал записывать в тетрадь объявляемые чеченцем его установочные данные. Оторвав взгляд от записей, он произнёс строго:
– Ну что же, Муса, расскажи теперь: много боевиков в селе?
Бандит недоумённо пожал плечами:
– Послушай, я не знаю! Мне Магомед обещал заплатить, оружие дал, я и пошёл с ними. Сказал, что если пойду, то в долларах заплатит, а откажусь если – меня и мою семью убьёт.
– Магомед – это кто? – уточнил майор, усилием воли сдерживая готовый выплеснуться наружу гнев.
– Я не знаю его. Пару раз заходил в село из леса, с ним вот те люди, которых вы убили. И хорошо, что убили. Не вы бы сейчас, так я завтра это сделал бы. Клянусь Аллахом!
Допрос прервал вошедший помощник начальника караула.
– Товарищ майор, там на дороге у поста колонна стоит. Говорят, что к нам, вы в курсе как будто бы.
– В курсе, – кивнул головой Балакирев. – должен отряд один заехать. Дай команду пропустить и сам старшего ко мне сопроводи.
Сержант, коснулся рукой среза головного убора и вышел, захлопнув за собой дверь, а майор снова возвратился к допросу.
– Так значит, не знаешь, кто с тобой на нас фугасы ставил? – зло сузив глаза, повысил голос комбат. Приподнявшись над столом, он внезапно сорвался на крик:
– Ты будешь правду говорить, отродье обезьянье?
Муса упёрся взглядом в земляной пол и под обращёнными на него взглядами молча стоял, переминаясь с ноги на ногу.
На улице послышался топот ног приближающихся к землянке гостей. Дверь распахнулась и вошёл «Вепрь». Следом за ним переступили порог «Лесовик» и «Дракон». В землянке сразу стало тесно. Чеченец задрожал всем телом, но военным пока было не до него. Окинув взглядом присутствующих, «Вепрь» пожал руку шагнувшему навстречу Балакиреву.
– Тебя по связи предупредить должны были о нас. Я командир отряда. Вот мой заместитель и офицер особого отдела.
Обменявшись рукопожатиями со всеми прибывшими, майор представился и вкратце доложил обстановку.