Итак, Сашка пришёл на свадьбу к моему папе. Он ужасно переживал за то, что со мной случилось в школе, и даже сказал мне, когда пришёл:
– Машка, зачем ты связываешься с Генриховной? Ну все же знают, что она дура, но разве ей хоть кто-то об этом говорит?
– Сашка, вы трусы, поэтому молчите, – сказала я и, подумав, добавила: – Сцыте вы все.
– Чего? – ошарашенно посмотрел на меня Сашка. Я никогда не говорила таких слов. Бабушка просто убила бы меня. А папа объявил бы бойкот мне, уже убитой бабушкой. Но однажды я слышала, как дядя Коля сказал папе: «Сцышь ты, Семёныч. Тебя мордой об стол ударили, твоё изобретение этот гад присвоил, а ты, сцыкло, даже возразить побоялся».
И сейчас я ввернула запомнившееся словцо, потому что оно как нельзя лучше подходило моим одноклассникам.
– Она же тебя бьёт, Сашка! А ты почему терпишь?
– Ну бьёт, так и что? Да и разве это бьёт? Вот папаша мой бьёт – так бьёт. А это так, семечки. Но всё равно ты молодец, Машка. Я тебя уважаю. Хоть ты и дура.
В этот момент нас пригласили к столу, и, когда мы все сели, тётя Света закричала «горько». В кино я много раз видела, как на свадьбе кричат «горько», но живьём услышала это впервые.
– Машка, они чего, целоваться сейчас будут? – спросил Сашка.
– Ну да, – сказала я, – и что тут такого?
– Да ничего. Это я так спросил.
Папа с Айзой встали и быстро, немного смущаясь, поцеловались.
«Это я спасла их брак», – подумала я.
Дело в том, что, когда бабушка легла спать, я тихонько пробралась на кухню и открыла банку, в которой лежал мешок с заговорённой солью. На небе висела круглая-прекруглая луна, и вся кухня была залита лунным светом. Я тихонько достала мешочек с солью, сняла с него резинку и, высыпав соль в раковину, открыла кран. В этот момент на кухне вспыхнул свет, и я увидела папу.
– Что ты тут делаешь, Тыковка? – спросил он меня.
– Пить хочу, папочка, – соврала я отцу. Не могла же я сказать ему, что именно в этот момент я спасаю папину свадьбу.
– А, – сказал папа и зевнул. – Попила? Иди спать, родная.
Папа взял меня за руку, выключил свет и уложил в кровать.
Мешочек был у меня в другой руке, и я ничего не могла предпринять, чтобы насыпать в него соль. «Что будет, что будет?» – с ужасом думала я, представляя, как утром бабушка хватится мешочка, а его и след простыл. И тогда она перепрячет мешочек в другое место, и я больше никогда не найду его. Папа поцеловал меня, укрыл одеялом и ушёл, закрыв дверь. Я лежала довольно долго, потом тихонько встала и на цыпочках пошла на кухню.
Достав коробку с обычной, «не испорченной» бабушкиным заговором, солью, я, как могла, насыпала её в мешочек. Потом завязала мешочек той же резинкой и положила в ту же банку, откуда взяла. И как только я закончила свою работу, на кухне опять зажёгся свет. Это была бабушка. Она подозрительно посмотрела на меня и спросила:
– Что ты тут делаешь, душа моя?
– Пью, бабушка.
– Попила? Иди спать, Машенька.
Бабушка выключила свет и отвела меня в комнату. Поцеловав меня и подоткнув одеяло, она вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.
Утром, когда мы сели завтракать, папа спросил бабушку:
– Варвара Степановна! Никак вы влюбились? Яичница такая солёная!
– И правда солёная, Варвара Степановна, – сказала Лиза.
Чтобы реабилитировать бабушку, я возразила:
– И ничего она не солёная! А очень даже вкусная!
И я быстро стала жевать пересоленную яичницу и нахваливать её: