— А у него были недоброжелатели?
— Не знаю.
— В селе Иштвана Куна уважали?
— Многие его любили. Считали порядочным человеком. Отец его работал до самой смерти здесь же, в селе.
«Если бы все эти люди пережили то, что пережил я, — думал Матэ по дороге, — они не бегали бы по селу, как кошки, не пили бы палинку, не грозили бы Иштвану Куну, не присылали бы анонимных писем мне и не будили бы по ночам, барабаня в окошко».
Снова полил холодный дождь.
Возле артезианского колодца, вырытого в конце длинной улицы, у высокого тополя, стоял худощавый мужчина с сумрачным лицом, держа на поводу крупную лошадь, покрытую попоной. Своей худобой и неуклюжестью лошадь походила на своего хозяина. Мужчина, казалось, не обращал внимания на дождь. Его голову и плечи покрывал мокрый кусок мешковины. Мужчина ждал, когда Матэ подойдет к нему ближе.
Наклонившись к Матэ, начальник почты прошептал:
— По его внешнему виду можно подумать, что у него не все дома. Ему на свете многое пришлось перенести. Во время войны он вот на этой лошади, запряженной в телегу, и приехал в наши края из Трансильвании.
Подойдя к мужчине, Матэ остановился, поздоровался. Незнакомец снял шляпу, но не проронил ни слова.
— Успокойтесь, товарищ! — как можно теплее сказал Матэ. — Мы не для того сюда приехали, чтобы интернировать вас. Как вы могли такое подумать? Подобные слухи распространяют наши враги. Мы приехали для того, чтобы разыскать преступника, который убил секретаря. Такой подлец не заслуживает пощады!
Мужчина продолжал молчать, в глазах его застыло упрямство.
Матэ сделал несколько шагов к колодцу и взялся рукой за отполированную многими ладонями ручку барабана. Он чувствовал себя обманутым. Горькое чувство, которое Матэ всячески пытался заглушить в себе, при виде мужчины с лошадью переполнило его душу. Так и подмывало разразиться ругательством, большие того, ему хотелось ударить этого человека, который как истукан застыл перед ним, словно сросшись со своим конем. Больше на всей улице не было ни души.
Начальник почты испытывал чувство неловкости из-за этой немой встречи.
«И нужно же было секретарю встретиться с этим несчастным», — подумал он и, тронув Матэ за рукав, попросил:
— Оставьте его, товарищ секретарь! Оставьте!
В здании райсовета в двух смежных комнатах сидели судья и председатель райсовета. Они допрашивали лиц, подозреваемых в убийстве. В комнатах было накурено, пахло потом. В помещении кассы, окно которой было зарешечено, устроили импровизированную камеру для задержанных.
Протокол допроса вел лейтенант. Он сидел в конце длинного стола спиной к стене и сосредоточенно стучал на машинке. Сельский полицейский на всякий случай разместился у самой двери, внимательно слушая все, о чем говорил начальник полиции. Отсюда он одним глазом мог видеть и то, что делают задержанные, запертые в кассе.
Начальник полиции, нервно расхаживая взад и вперед по комнате, бросал временами взгляд на собравшихся во дворе свидетелей и обдумывал вопросы, которые могли бы пролить свет на преступление.
Начальник полиции лично осмотрел место преступления, но этот осмотр ничего нового не дал. Можно было предполагать, что тяжело раненный Иштван Кун с трудом дотащился до дому. Там-то его и увидела мать.
Сжав голову руками, начальник полиции думал: «Такого запутанного дела у меня еще никогда не было. Но ничего, я в нем разберусь».
Матэ отозвал начальника полиции в угол и спросил:
— Ты сообщил в область, что мы находимся здесь?
— Да. Сказали, что через час приедет кто-нибудь из области.
— Ты что-нибудь выяснил?
— Двоих арестовал.
— Убийцы?
— Подозреваю, что один из них причастен к убийству, — сказал начальник полиции и дал знак лейтенанту, чтобы тот продолжал допрос. — Один из арестованных наш старый знакомый: моторист с пилорамы. В районе он появился три недели назад. Никто не знает, чем он занимался в ту ночь. Сам он утверждает, что ночь якобы провел в соседнем селе, а сюда приехал на машине только утром. Надо проверить, так ли это на самом деле.
— А другой?
— Другой — председатель сельского совета.