Календарные обычаи и обряды народов Юго-Восточной Азии: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Очень распространенная и любимая игра балийцев во время Галунгана — обливание водой. Молодежь с веселыми криками бегает по улицам и поливает водой друг друга. В этой игре очевидна связь с древними поверьями в очистительную силу воды и в магическую возможность с помощью такой игры вызвать дождь, если в нем нуждаются поля.

Пока зреет урожай риса, исполняется еще одна серия обрядов, связанных с культом предков, — кунинган. Они мало чем отличаются от обрядов праздника Галунган. Видимо, в связи с тем, что они ближе ко времени созревания риса, во время обрядов кунингана приносятся наибольшие подношения силам «нижнего» мира.

Праздник сбора второго урожая по явано-балийскому календарю отмечается так же, как праздник сбора первого урожая. Совершив многочисленные подношения богам, духам и демонам, балийцы приступают к уборке урожая. А завершив последний цикл сельскохозяйственного календаря, устраивают торжество. В 1930 г. М. Коваррубиас наблюдал такой праздник в деревне Убуд, на юге Центрального Бали.

Завершив жатву, все члены субака собрали со всех полей сделанных там перед началом жатвы фигурки богини Нини и поместили их в небольшом храме. Храм был богато украшен прекрасными полотнищами (ламаками), сплетенными из зеленых листьев молодой кокосовой или сахарной пальмы. В узорах плетения желтым цветом выделялись изображения луны и женских фигурок. У храма на алтарях и циновках делали подношения благодарности за урожай, а затем каждая семья забирала свою Нини. Участники обряда несли корзины с рисом нового урожая для подношений в других храмах, расположенных на территории деревни и у дорог, ведущих к ней. Образовывалась длинная процессия. Впереди шли женщины. Они несли на головах изображения богини Нини и корзины с подношениями. За ними следовали мужчины. Процессия под музыку торжественно двигалась к деревенскому храму. Здесь делали подношения и вносили в храм Нини, чтобы жрец благословил их, окропив чистой водой. Эта церемония называется «возвращение Матери» (мендак Нини). Затем старейшая женщина каждой семьи брала свой сноп — символ Матери зерна и несла его в свой амбар. Амбары к этому времени были уже украшены плетеными ламаками, свешивающимися с пеньоров, установленных возле амбара. Внутри каждого амбара был сооружен новый из дерева и бамбука помост. На него стелили новую циновку, любовно сплетенную членами семьи и украшенную затейливым орнаментом. На нее ставили Нини. Рис из этого снопа даже под страхом голодной смерти не смел тронуть ни один член семьи, чтобы не оскорбить Мать риса и не лишиться урожая в следующем сельскохозяйственном цикле. Затем в амбар вносили зерно нового урожая.

После этого важнейшего праздничного обряда балийцы имели право повеселиться до начала нового цикла работ [Covarrubias, 1942, с. 79–81].

В деревнях на юге Центрального Бали на Празднике урожая часто исполнялся танец воинов. Под аккомпанемент небольшого оркестра, в котором ведущая роль принадлежала большому гонгу (поэтому этот оркестр назывался гамелан-гонг), танцевали молодые мужчины. На них был традиционный костюм воинов, за поясом на спине — крис. М. Коваррубиас писал о танцорах: «Каждая часть их тела, от пальцев ног до пальцев рук, находится в постоянном движении. Каждый мускул лица контролируется танцором, чтобы выразить шторм гнева, которым охвачен вспыльчивый воин, чувство восхищения и удивления окружающим его миром магии. По мере того как музыка усиливается, танцор становится все более напряженным. Он поднимается на цыпочки, становясь выше ростом, его глаза широко раскрыты, все тело сотрясается так, что цветы на головном уборе качаются из стороны в сторону. Так, поднявшись на кончики пальцев ног, с телом, напряженным до предела, он хлопает себя по бедрам и вытягивает палец в направлении врага и с громким криком „А! Адо! Адо!“ выхватывает крис и становится перед врагом в агрессивную позу. Но в ту минуту, когда они должны бы столкнуться, танцоры неожиданно замирают и предоставляют вести дуэль музыке, в которой поражение одного из танцоров и становится концом танца» [Covarrubias, 1942, с. 231].

Праздник урожая завершает сельскохозяйственный год и одновременно является преддверием начала нового сельскохозяйственного года.

Через некоторое время после окончания Праздника урожая, во время которого в деревнях появлялось много пришлого народа и, возможно, нарушались обычаи, соблюдавшиеся населением данной местности или деревни, что, как считали балийцы, может обидеть их предков и многочисленных духов-покровителей, начинались церемонии очищения.

Могущественной очистительной силой балийцы наделяют некоторые, особые спектакли ваянг кулита. Спектакль, действующие лица которого — огромные плоские деревянные куклы, вел даланг, носивший титул амангку и прошедший специальную подготовку. Даланга-амангку наделяют способностями могучего жреца или шамана, способного сноситься с миром духов. Эти спектакли дают только днем в точно определенное время: между 4 и 5 часами пополудни. Экран (келир), на фоне которого идет представление, укрепляют на основе из белых ниток, натянутых между веток «священного» дерева, благоуханные листья которого с целебными целями употребляют знахари, а жрецы пользуются ими для окуривания, т. е. для очищения, как жилых помещений и храмов, так и людей, и отдельных предметов, используемых во время обрядов.

Даланг усаживается перед экраном, гамелан — за кукловодом. Даланг открывает крышку короба (кропак), в котором он принес кукол. На крышку кладет небольшое приношение (чананг бурат ванги) — цветы и несколько мелких монеток. Зажигает две палочки, источающие фимиам; держит их, вознося молитвы божествам и духам, покровительствующим спектаклю. В это время музыканты наигрывают что им вздумается. (В прежние времена даланг окуривал дымом горящих веток «священного» дерева дап-дап фигурки, которые будут использованы в представлении.) Затем даланг трижды ударяет ладонью по крышке кропака, подавая тем самым гамелану знак начинать прелюдию (пемунгкан), открывает кропак и начинает доставать фигурки. Справа от себя он втыкает в ствол бананового дерева (гедебонга) фигурки положительных героев, слева — отрицательных. Прежде всего, он вынимает три из них: кайона, большого и малого пемутрианов [Hooykaas, 1971, с. 1–5]. Все эти фигуры являются своего рода оберегами. Кайон изображает символическую гору или древо жизни, населенные мифологическими существами; пемутриан — многоголовая фигура. Большой пемутриан имеет семь голов богов или демонов с устрашающим выражением лица и десять рук; в девяти руках — оружие (сеньята), на одной руке — длинный ноготь. Оружие направлено в четыре стороны света, в пространство между ними и в центр. Подобная фигура широко известна в балийской историографии и ритуалах [Hooykaas, 1966].

Даланг ставит большой пемутриан справа от себя, малый — слева. Малый пемутриан призван защищать даланга, его помощников и всех присутствующих от влияния злобных сил с четырех сторон, а большой — со всех сторон, сверху и снизу. Эти фигуры даланг использует и во время батальных сцен [Hooykaas, 1971, с. 4, 5].

Представление открывает танец кайона. В руках даланга кайон вращается, взмывает вверх и опускается вниз, исчезает и вновь появляется под громкий бой барабанов оркестра. Это мистический танец кайона, а пока он длится, даланг модулирующим голосом речитативом произносит стансы на санскрите или древнеяванском языке, непонятном для зрителей. Он призывает духов земли, духов матерей и священных мест исполнить все его желания.

И начинается спектакль. Вокруг келира собирается все население деревни — от мала до велика. Верят, что, пока спектакль идет, все присутствующие охраняются магической силой, которой наделены персонажи. Особое значение в этих спектаклях имеют такие персонажи, как Туален и три его сына: Ореда, Далем и Сангут. Они представляют собой уродцев, находящихся в услужении. Но по ходу спектакля выясняется, что истинной мудростью обладает Туален, так как он — могущественнейший дух предков, обращенный богами новой религии — индуизма — в слугу и уродца. В критические минуты жизни героев он дает им мудрые советы, являясь как бы оберегом, защищает их и следит за тем, чтобы они вели себя достойно. В спектаклях ритуального цикла разыгрываются балийские мифы и легенды, многие из которых наделяются народом силой симпатической магии.

Во время очистительных обрядов делаются подношения на алтарях для богов и духов. Силам демоническим подношения делаются на земле. По представлениям балийцев, демоны, принадлежащие к хтонической сфере, обладают потенцией земного обновления, символизируют непрерывный круговорот жизни — смерти — жизни. В предновогодних и новогодних обрядах демоническим силам уделяется особое внимание.

Календарные обычаи и обряды балийцев — ценное достояние их культуры. Они в полной мере отражают историю ее развития.

Тагалы

Тагалы — один из наиболее крупных народов Филиппин, сыгравший решающую роль в становлении Филиппинской Республики как самостоятельного, независимого государства. Они населяют центральные районы о-ва Лусон.

Филиппины — пестрая в этническом отношении страна (в настоящее время насчитывается не менее ста народов). Однако в их этногенезе и этническом развитии много общего. Это огромное разнообразие и вместе с тем единство наложило отпечаток на календарные обычаи и обряды, на формы и время проведения различных празднеств годового цикла. В обычаях и обрядах филиппинских народов переплелись традиции, сложившиеся в древние времена, с теми традициями, которые позднее проникли на архипелаг вместе с христианской религией. Решающее воздействие на культурный облик народов архипелага, в том числе и тагалов, оказали завоевание его Испанией в XVI в. и последовавшая их христианизация и испанизация. В дальнейшем (особенно в конце XIX–XX в.) определенные культурные последствия имела и американская колонизация Филиппин, приведшая к тому, что известное влияние в стране получили верования протестантского толка. Результатом указанного длительного исторического процесса явилось формирование на Филиппинах трех ярко выраженных групп народов: христианизированных (в основном исповедующих католичество), горных (сохранивших свои традиционные верования) и мусульманских (например, моро).

Наиболее крупным среди равнинных христианизированных народов Филиппин являются тагалы. Процесс синтеза различных культур у тагалов, как и у других народов архипелага, протекал весьма своеобразно. Календарные обычаи и обряды в конечном счете в своих истоках всегда имели земледельческую подоснову. Тагалы — рисоводы, земледельцы издревле. Соединение их древних аграрных праздников с христианскими праздниками, обычаями и обрядами было отнюдь не поверхностным. Так, М.Л. Салганик пишет: «Испанское католичество проникло в самую глубь народной души, пресуществившись в ней, изменив собой и ее… Древние верования приобретают католическое обличье… в горниле народного творчества христианская мораль смирения и отречения от плоти сплавляется с языческой моралью и искренней радостью, восторгом перед плодородием и человеческого тела, и земли, с благодарным принятием земной благодастыни» [Салганик, 1986, с. 6].

Следует отметить, что традиции и обычаи, которые сложились у тагалов, оказали значительное влияние на формирование общефилиппинских календарных праздников (тагальский язык, в частности, лег в основу пилипино — языка, в настоящее время являющегося государственным). Вместе с тем у многих народов (особенно у горных) сохранили силу самобытные календарные обычаи, обряды и праздники годового цикла, значительно отличающиеся и от христианских, и от исконно тагальских. Можно полагать, что многие из этих обычаев были близки также и обычаям тагалов в доиспанскую эпоху.

Тагалов, склонных к ярким ритуалам, в прошлом особенно привлекала пышность и красочность католических обрядов, чем не преминули в свое время воспользоваться испанские монахи, насаждавшие христианство. В результате в укоренившемся в стране католицизме явно преобладает внешняя сторона, причем обрядовая сфера христианства, и в особенности праздничные действа, подверглась серьезной трансформации. «Впитывая в себя местные религии, католицизм на Филиппинах только выигрывает, становясь еще более прекрасным, лучше приспособленным к местным условиям, сильным» (цит. по [Кузнецов, 1987, с. 72]). При всей апологетичности этого высказывания нельзя не признать, что доля истины в нем есть.

Сплав доиспанской и испанской культур, органичное восприятие определенных элементов латиноамериканской культуры, а также китайское влияние были достаточно устойчивы уже в XVIII в. Свидетельством того, в каких формах это проявлялось уже в начале XIX в., может служить описание праздника, оставленное нам русским мореплавателем Отто Коцебу, который посетил Манилу в 1825–1826 гг. [Коцебу, 1987, с. 330–334].

Ознакомление с описанием праздника у О. Коцебу интересно тем, что, по существу, более чем за полтора века церемонии тагальских праздников мало изменились.

Слияние традиционных обычаев с испанскими христианскими атрибутами и элементами китайской красочности актуально и сегодня.

Испанское слово фиеста («праздник») стало одним из самых ходовых в тагальской речи. Как отмечает И.В. Подберезский, фиеста составляет одну из самых красочных особенностей филиппинской жизни. «Каждая деревня и каждый город имеют своего святого покровителя, в честь которого и устраивается фиеста, длящаяся три дня, а то и больше. Это — огромное событие для всего населения. Еще за девять дней до праздника начинают служить торжественные мессы по заказу „сильных людей“, которые стараются перещеголять друг друга в убранстве алтаря, качестве хора, нарядах» [Подберезский, 1974, с. 128].

В организации фиест всегда много патриархального. Расходы на угощение берут на себя «сильные люди» — это своеобразная подать, налагаемая на них традицией; иначе они не смогли бы подтвердить свой высокий статус. Тагальский крестьянин в день фиесты надевает свое лучшее платье и, что особенно необходимо отметить, — свою лучшую обувь, подчас и надеваемую только во время фиесты. Каждый стремится не ударить лицом в грязь перед соседями. Филиппинский труженик мирится с лишениями, ограничивает себя во всем, влезает в долги под огромные проценты — и все это для того, чтобы блеснуть во время фиесты. «Это стремление становится понятным, если представить себе его тусклую, монотонную жизнь. У него просто нет иной возможности почувствовать себя человеком, свободным — пусть три дня в году — от давящей обыденности. Больше ему негде проявить себя. О том, что будет дальше, задумываются мало: „бахала на“, как говорят тагалы в таких случаях, — „будь что будет“» [Подберезский, 1974, с. 145].