– Бой за право быть самими собой. Мы родились из семени кочевников, пришедших на эту землю. Выросли из малого уджа и овладели половиной мира, но вот бесславное настоящее хоронит наше прошлое, и мне горько думать о будущем. Слишком рано повесили сабли на стены, смирившись с участью земледельцев. Уж я-то знаю… Акпынар любого воина со временем превращает в крестьянина. Иначе не выжить.
– Расскажи мне о своей родине.
Я стал рассказывать о Бойялыке. Вспоминал, как по весне расцветала лаванда, насыщая поля фиолетом, да так густо, что мир становился полосатым – ультрамариновое небо, фиолетовая степь и узкая, неровная полоска зеленых гор на горизонте… Как пахла наша ореховая роща, и йодистый запах разносило ветром по склонам, откуда он спускался в низины и дурманил голову… Ближе к осени запах становился сложнее – пьянил белой розой, спелым арбузом, восковой дыней, прозрачным виноградом и еще тысячью сладких ароматов, которые… которые я всегда ношу с собой в сердце…
Госпожа Эмель давно уехала домой, а я все сидел в библиотеке один и глупо улыбался. Снова и снова бежал я по траве, и увязавшийся за мной дворовый лопоухий щенок звонко лаял на ходу. Мы кружили с ним по моей памяти, как по лабиринту, не в силах распрощаться.
В конце месяца мне пришлось тайком переехать в библиотеку – зарплата здесь была еще меньше, чем на складе, и я не мог рассчитывать больше на добросердечие моих соседей. Теперь я нарочно задерживался допоздна, сортируя книги, а утром открывал настежь окна, проветривал помещение, чтобы не застаивался в нем запах ночи, и садился на свое рабочее место.
Однажды я прокололся, оставив сушиться на батарее носки. Госпожа Эмель заметила это, но ничего мне не сказала и лишь незаметно смахнула их под стол. А на следующий день привезла из дома плед и оставила его в комнате отдыха. Теперь, засыпая, я кутался в этот плед, стараясь уловить запах ее духов.
По выходным я и вовсе лежал так целый день или бродил из угла в угол и представлял ее рядом. Вот она, задумавшись, смотрит в окно и машинально заплетает свои длинные каштановые волосы в тугую косу. Не доплетает, но коса послушно лежит на округлом ее плече, похожая на живую ветку молодого ореха.
Как-то за госпожой Эмель после работы заехал муж.
Я и раньше знал, что она замужем, но почему-то, пока не увидел этого мертвяка с прозрачными глазами и неподвижным ртом, не мог признаться самому себе, что люблю ее.
Госпожа Эмель познакомила нас. Он пожал мне руку и что-то булькнул, но на его лице ничего не отразилось. Так, наверное, здороваются рыбы между собой. Я зачем-то натужно улыбался, скалился и униженно заглядывал в его пустые глазки, демонстрируя дружелюбие. Уходя, он обернулся через плечо и остановился на секунду, будто запоминая меня.
Тогда мне впервые захотелось убить человека. За то, как он по-хозяйски кладет руку ей на талию, за то, с каким презрением смотрит на все вокруг, и за мое жалкое подобострастие. Щелкая костяшками пальцев, я представлял, как хрустят человеческие кости на зубах волка.
Каждое утро я заваривал чай и приносил госпоже Эмель, желая доброго здоровья. Она благодарила меня и наливала чай в свою кружку. Эту кружку она всегда оставляла в ящичке своего стола, не давая мне скатиться в пропасть и вылизать ее края.
По вечерам я стал выпивать. Алкоголь заставлял поверить в реальность любой мечты, и окружающий мир пластично менялся, следуя моим желаниям. В том другом мире мы жили далеко от Стамбула. К середине лета абрикосы падали тяжелыми перезрелыми градинами прямо под ноги нам… Там госпожа Эмель была моей женой. Она каждый год дарила мне по ребенку.
Я не заметил, как госпожа Эмель подошла сзади. Она позвала меня, и не знаю, как это произошло, но я вдруг схватил ее руку и прижал к губам. Помедлив немного, она мягко оттолкнула меня. И я словно очнулся:
– Простите меня. Я уйду сейчас же. Простите меня.
– Нет. Куда ты пойдешь, дурачок? И как я отпущу тебя?
Она оставила детей и мужа. Мы сняли крохотную квартирку и, укрывшись в ней от мира, наслаждались друг другом. Это было безумие, и безумны были мы оба.
«Когда отдаюсь тебе, обретаю себя, – шептала она. – И когда ты обещаешь положить к моим ногам не только землю всю, но и небо, я верю тебе самой восторженной верой, потому что половина неба у меня уже есть – это ты. Ты прославишься, поверх священных книг лягут твои стихи, и пусть наградой мне в это время будет близость к тебе, ведь больше мне ничего не надо».
Никогда больше я не писал так много, как в тот год. А еще я отважился наконец отправить свои стихи в издательство, и самым чудесным образом они не очутились в корзине, а были приняты – вот в этот самый сборник.
Как мы радовались удаче – первая публикация! Несколько авторских экземпляров я сразу же отправил родителям в деревню. Хотел доказать отцу, что не зря уехал в Стамбул…
Еще одну книжку я нес в библиотеку – мне не терпелось подарить ее моей любимой, ведь ничего ценнее у меня не было. Но у входа стояла знакомая мне машина. Через окно кабинета я увидел саму Эмель, ее мужа и обеих дочерей. Муж сдержанно улыбался, глядя на то, как она обнимает детей. Младшая – ей было тогда шесть лет – плакала на руках у матери.
Я больше не появлялся в библиотеке. А Эмель так и не вернулась в нашу квартиру. На третий день собрал вещи и ушел, оставив на столе книжку, ценнее которой у меня ничего не было. И вот теперь снова держу ее. Удивительно!
Слышал, что остальные авторы покупали этот сборник за свои деньги в подарок родным и друзьям, и только поэтому печать тиража окупилась еще до попадания на дальние стеллажи книжного магазина.
Когда продавцы спустя время проводили ревизию, освобождая полки от неликвида, стихи молодых стамбульских поэтов переехали в другие магазины – помельче, и далее путешествовали из рук в руки, не встречаясь с читателями, пока их в итоге не бросили на загородном складе, куда свозили нераспроданные новогодние сувениры, бракованные товары и прочую дрянь.
Там, наверное, какой-то ушлый коммерсант и купил их совсем уж за бесценок, подумав, что книжку с таким названием – «Ты сердце мое, Стамбул!» – будут хорошо покупать туристы в сувенирных лавках.
Еще до выхода книги я слышал об удивительном человеке, будто бы исполняющем любые желания. Якобы стоило сказать ему, чего ты хочешь, и тут же сказанное воплощалось в жизнь без промедления. Но зачем мне нужен был этот колдун, когда Эмель спала на моем плече и верила в меня за нас обоих?
А потом все сломалось. Я перестал верить в себя и больше не смог опубликовать ни одного стихотворения. Да и сами стихи, разочаровавшись во мне, почти замолчали.
Лишь изредка случайные строчки появлялись из городского гула и биения сердца, но, недоношенные, тут же и умирали в муках, оставляя меня ни с чем.
Повторяя судьбу того поэтического сборника, я переходил с места на место, нигде подолгу не задерживаясь, не принося никакой пользы и ничего за душой не имея, кроме боли, ставшей привычной.
Боль отражалась на лице, делая улыбку неискренней, а взгляд унылым. И даже самые участливые поначалу хозяева, видя мое уныние, не выдерживали и раздраженно выговаривали мне: «Эй, поживее! Улыбайся гостям! Шевелись, дармоед!»