На пути мне постоянно встречались слуги, которые едва ли обращали на меня внимание: горничные, служанки, повара и поварята. Один мальчишка, паж, судя по своему наряду, поставил мне подножку, и специально для него я изобразил грациозное падение, после чего коридор наполнился звонким хохотом мальчишки.
Замок оказался большим, но складным. Первое время я путался, открывая двери и попадая в кладовки или на кухни, но затем обнаружил закономерность в планировке этажей и стал довольно быстро подниматься наверх.
Я был не вполне уверен, что именно там находился тронный зал или королевская… вернее теперь уже императорская опочивальня, но судя по тому, что одеяния слуг после каждого преодоленного мною этажа становились все более роскошными, а взгляды, которыми они косились на меня, все более хмурые, я был на верном пути.
Вот уже на стенах появились гобелены и фрески, сделанные хотя и простенько, но пёстро, что в средневековом обществе было равноценно красоте и богатству; вот на смену медным подсвечникам пришли золотые и серебряные люстры.
Понимая, что нахожусь почти у цели, я ускорился и уже было завернул на очередную лестницу, как вдруг мое внимание привлек на первый взгляд непримечательный гобелен…
Он был черный, расписанный золотистыми нитями, которые изображали переплетения созвездий, но вовсе не рисунок зацепил мой взгляд, а торчавшая снизу пара ножек в белых колготках и лакированных голубых туфельках.
Я остановился.
Обладатель ножек затаил дыхание.
Тогда я тихо приблизился и медленно приподнял черную вуаль.
Ножки, коленки, розовое платье, обшитое белыми рюшами, местами рваными и потёртыми — явное свидетельство того, что владелица часто не знала, как занять свои мягкие розовые пальчики… И наконец светлое личико с аккуратным тонким носиком, обрамлённое густыми и волнистыми чёрными волосами.
На вид девочке было десять или одиннадцать лет. Сперва она жмурилась, словно бы надеясь, что благодаря этому её не заметят; когда же глазки её приоткрылись, то всего секунду оставались виноватыми, после чего сразу отразили мою неказистую оболочку в своей тёмной, как бушующее море, освещённое всплесками молний, синеве.
Девочка нахмурилась:
— Тебе сюда нельзя.
Я ответил:
— Тебе тоже.
Иначе бы не пряталась.
Она отпрянула, ударяясь головкой о каменную стену; ее ротик принял очертания буквы «О».
— Ты умеешь говорить?
Черт…
Я мысленно ругнулся. По всей видимости, люди этого мира хотя и смогли приручить гоблинскую расу, говорить её не научили.
Некоторое время девочка с интересом разглядывала меня своими большими глазками.
Я тоже смотрел на неё.
Между нами висела тишина.
— Я… Особенный, — наконец сказал я, пытаясь выдумать хоть какое оправдание.
После этих слов в глазах ребёнка сверкнули понимающие нотки.
— Идём, — сказала девочка, резко хватая меня за руку и таща по коридору.
Я мог запросто освободиться от её мягких пальчиков, но решил этого не делать, когда понял, что она ведёт меня на лестницу.
Мы стали забираться по ступенькам. Девочка то и дело крутила головой и смотрела по сторонам, будто опасаясь, что её заметят, — совершенно бесполезный жест с её стороны, ибо я, благодаря своему великолепному слуху, прекрасно слышал, что все звуки и вся волокита доносились исключительно приглушённые плотными деревянными дверями.
По мере того, как мы забирались всё выше и выше, девочка расслабилась; когда же она деловито приоткрыла дверь в конце особенного роскошного коридора, сделанную из ясеня, её лицо и вовсе приняло несколько горделивое и даже властное выражение:
— Моя комната, — объяснила девочка.