С одной стороны, мне, наверное, не нужно было от неё ничего скрывать, но с другой предосторожность никогда не бывает лишней.
Впрочем, несколько раз меня порывало пойти против этого, в общем, разумного суждения, настолько неприятно было наблюдать за происходящим. Старик откровенно измывался над девушкой. Приказывал, щупал за ляжки, игрался с ней, точно она была куклой; Киёко кусала губы и терпела. Время от времени она поглядывала на дверь, за которой лежал её сын, и каждый раз, когда она это делала, сердце моё обливалось кровь.
Даже странно, насколько сильное воздействие на меня оказывало всё происходящее. Моё сердце стучало. В животе назревала буря. Неужели я действительно испытывал такую сильную ярость?.. Нет, это был не я. Дело было в моём теле. Это ребёнку было неприятно смотреть на то, как издеваются над его мамой. Для своего возраста он был чрезвычайно разумным… Кстати, а может в этом, отчасти, была и моя заслуга? Возможно я оказал на него некое влияние, когда подчинил его тело в таком малом возрасте, а затем несколько раз провёл через метаморфозы взросления?..
В любом случае ожидание было мучительным; лишь когда старые, антикварные часы пробили полночь старик отослал Киёко в спальню и велел его там дожидаться. Девушка замялась, верно припоминая обещание, данное своему сыну — навестить его и поиграть (для детей это важно) — но в итоге промолчала и, повесив голову, ретировалась в другую комнату…
В свою очередь старик схватил бокал и вышел на балкон, не прикрыв за собой стеклянную дверь.
А вот и мой долгожданный шанс…
Я направил туманность в своё тело, вырос до, примерно, шестилетнего возраста, и медленно вышел из комнаты…
Посмотрел на балкон.
Старик лежал на шезлонге возле бассейна, пил и любовался видом ночного города.
Я направился к нему, как вдруг увидел отражение в стеклянной дверце и резко осознал всю нелепость своего обличия. Шестилетний ребёнок в памперсе — не самый внушительный образ
Тогда… Сделаем так:
«Амонус гранде»
Передо мной образовалось облако серого тумана и секунду спустя приняло очертания скелета. Сам же я снова обратился младенцем и приказал ему подобрать меня на руки. Грубые пальцы фамильяра были намного менее приятны, чем нежные ручки Киёко, но зато образ, встретившийся меня в отражении, теперь был загадочным, страшным и даже немного поэтичным.
Старик допил бокал и уже собирался подняться, как вдруг раздался щёлкающий звук. Он лениво повернулся и сказал:
— Киёко, похоже, одного наказания тебе было недостаточно. Тебе сказано было… — и тут он запнулся и побледнел.
Скелет с ребёнком на руках приблизился и посмотрел на него сверху-вниз. Глаза старика расширились. Я видел в них своё отражение в плавающем ореоле голубоватой подсветки. Старик отпрянул и было сунул руку в задний карман своего жилета, как вдруг…
«Амонус гранде»
Золотистые цепи связали его, точно змеи. Из его сморщенного черепашьего горла вырвался кашель. Пистолет, который он намеревался достать, стукнулся о кафельный пол.
— ТАК… — скелет открыл челюсть, и раздался гробовой голос. — ЖРЕЦ ВСТРЕЧАЕТ СВОЁ БОЖЕСТВО?
Старик сперва задеревенел, словно актёр театра, в руках у которого выстрелил бутафорский револьвер, а затем опустил голову, демонстрируя мне свою плешь, и прохрипел:
— Вестника… Ваше… Ваше Божественную святейшество, я… Я приветствую… Приветствую ваше… Митсубиси Рьюсей приветствует вас…
Рьюсей?
Это была знакомая фамилия.
6. имя
Рьюсей?
Знакомая фамилия.
Мицубиси тоже знакомая, но это из другой оперы…
— ТЫ БОИШЬСЯ? — спросил мой голос.
— Я… — всё его тело дрожало. — В полном… В абсолютном…. Я испытываю абсолютное благоговение, что вы навестили меня, ваше божественное…
— МОЛЧАТЬ! — мой голос скрипнул с такой силой, что бокал вздрогнул и разлетелся на куски. Старик от страха прикусил губы, и капли крови окрасили его зубы.