И – странно, – но именно сейчас девушка почувствовала необъяснимый прилив любви к Лукасу. Он справился со всем этим, чтобы быть сейчас здесь. Он вытерпел немало – началась новая запись, – в тот день, когда она уехала делать анализ его крови. И потом, в ванной, со вскрытыми венами – чтобы быть сейчас с ней. Эосфор оказался в пограничном состоянии, он мог бы бороться и выжить – что и сделал, или мог сдаться и умереть даже после успешной операции.
Лукас отпустил её, когда последняя запись подошла к концу. Харрис всё равно слышала его жалобные стоны – что же, хотя бы кричать было можно. Но когда она взглянула на экран, то увидела, как его скручивает от боли, когда Аманда, удовлетворённо улыбаясь, подносила небольшой приборчик к спине брата. Хлоя не ошиблась, его мучали при помощи электричества. Болезненно, действенно, почти не оставляет следов, если делать всё правильно. Однако Эосфор не произнёс ни единого лишнего слова. Нигде не вышел из роли, которую сам себе написал: слабый, беспомощный, потерявший память. Никак не выдал Хлою, о которой что-то говорила Аманда – кажется, пока убеждала отца, что она опасна.
– Кто её знает, куда она умотала, – сказала та, отступив от висящего обессиленного брата на пару шагов. – Мне она не понравилась с первой минуты. Он мог ей всё рассказать, и она уехала вскрывать его тайники.
– Брось, – поморщился Годфри. – Он ничего не помнит. Я думал, он притворялся, когда увидел его с телефоном, но… он просто устал. Хотел, чтобы она забрала его с интервью. Мы сами виноваты, надо это заканчивать.
– Я могу заставить его вспомнить, даже если это правда, – хмыкнула Аманда, поднимая прибор. – Но я уверена, что они сговорились. Могу выяснить это, – она бросила его кому-то, кого не было в кадре. – Если надо, то затащить сюда.
Лукас на записи приподнял голову. Устало, с трудом вообще пошевелился – Харрис помнила, как плохо ему было после этого несколько дней, и представляла, как чувствовал он себя в тот момент.
– Доктор… – Эосфору трудно было дышать, и тем более – говорить, но он заставил себя подтянуться, чтобы суметь издать звук. Голова у него запрокинулась, Аманда нахмурилась, подошла ближе, предупреждающе схватила его за волосы. Лукас всхлипнул – Хлоя впервые не поверила ему, почувствовала, что он притворяется. На прошлых записях Эосфор не плакал. Вернее, слёзы лились у него сами по себе, но здесь они были целью. Он целенаправленно душил себя рыданиями, пытаясь закосить под психически больного.
– Что «доктор»? – напряглась Аманда. Её брат хрипло втянул в себя воздух, и девушка тряхнула его. – Продолжай!
– Доктор… добрая… – он зажмурился, когда руки свело от нагрузки. – Доктор… – язык заплетался – и вот это было настоящим. Лукас был оглушён болью, но продолжал пытаться что-то сказать. Аманда вслушивалась в его несвязную, на первый взгляд, речь. Но все в этом зале сейчас знали, что Эосфор только притворялся. Все понимали, что пока Лукас умолял «не убивать» – чего никогда не делал до этого, по крайней мере, вслух – он говорил не о себе. Он отвлекал своих мучителей от Харрис, которую знал всего три дня – и которая, если подумать, оставила его наедине с ними, совершенно не подумав о последствиях. Эосфор догадывался, что никто не убьёт его, пока не будет найден его тайник. Раз уж он был всё ещё жив – отец ни о чём не знал. Он будет жить, это точно – а вот девушка могла пострадать. У Хлои сжалось сердце – она никогда не думала о том дне в таком ключе.
Девушка почувствовала на себе взгляд. Огляделась – люди смотрели на неё, но чаще – на Лукаса, будто не верили, что измученный пленник на видео и Эосфор – один и тот же человек. Но самое главное – на неё смотрел отчим, Маркус, и Харрис вздрогнула, когда увидела его лицо. Она никогда не видела его напуганным, но сейчас глаза мужчины были полны страха и гнева. Хлоя видела, как он стискивал кулаки, и как мать осторожно коснулась его плеча, успокаивая, не позволяя вскочить и навалять Годфри – несмотря на то, что сама недавно пыталась влепить тому пощёчину, и оттаскивать её пришлось дочери.
Несколько секунд Маркус смотрел на неё, потом перевёл взгляд на Лукаса. Что-то в нём изменилось. Девушка задумалась бы над этим, но ей сейчас было не до того.
В конце концов Эосфор остался беспомощно висеть один в подвале – и Харрис буквально по минутам помнила, что было после того, как видео оборвалось. Она огляделась – в зале было тихо. Годфри сидел, молча глядя на потухший экран – когда несколько человек обернулись на него, он низко опустил голову.
Хлоя поверила бы, что он раскаивается – но сразу после окончания нарезки неопубликованных видео, включили другие записи. Сначала из коридора, в тот вечер, когда Эосфор-младший опубликовал весь компромат – он опустил голову, будто ослабевая, когда услышал собственный голос, свои попытки убедить себя в том, что должен умереть сейчас. Потом – те, за которые Лукас так пострадал: тайком снятые им во время деловых встреч, некоторые – с того же подвала, но с более мягкими наказаниями других детей, от мала до велика. Годфри присутствовал почти везде, а Аманда была палачом для каждого – но больше никто в кадре не появлялся, и никто не разговаривал, кроме неё и Годфри. Что было странно, потому что Хлоя точно помнила, как тем вечером из подвала вышли трое: вместе с сестрой там были Зак и Макс. Но у Макса, очевидно, было полно своих проблем – а вот Захария почти нигде не светился. Дело было запутанным.
Но в то же время – очевидно проигрышным для Эосфора-старшего и его дорогостоящего адвоката. Материалов было выше крыши – суд, в общем-то, являлся всего лишь необходимой формальностью. Адвокату нечего было возразить, а одно преступление цепляло и тянуло за собой другое, и от обвинений Хлои, как лечащего врача Лукаса, очень скоро перешли к другим злодеяниям Годфри – его сын был первым свидетелем против него по каждому делу, которые бессмысленно было расследовать по отдельности. Те из присутствующих детей, что не отказались давать показания, сквозь зубы цедили слова – и адвокаты постоянно одёргивали их, что-то напоминая. Слушание затягивалось.
Видимо, это не устраивало не только Харрис, тревожно поглядывающую на Эосфора, что казался совершенно измученным – судья, наконец, объявил перерыв, когда стук молоточка перестал действовать на присутствующих, среди которых поднималась волна негодования. Хлоя немедленно толкнула коляску, желая как можно скорее оказаться на свежем воздухе – или хотя бы у открытого окна.
Лукас с ней безмолвно согласился – его качнуло, когда девушка тронулась с места, будто он почти спал. Хлоя понимала, что он был ещё слишком слаб, вряд ли до конца оправился после того, что сделал с собой в доме отца – но перенести начало судов было невозможно. Так что она сделала то, что было в её силах – вывезла Эосфора в конец коридора, подальше ото всех, и настежь открыла окно. Глубоко вдохнула. Оперлась обеими руками на подоконник, почувствовала, что ладони немного дрожат. Собралась, вспомнив, что нужна Лукасу – обернулась к нему, пряча дрожь, наклонилась. Присела, понимая, что её может не вовремя качнуть.
Эосфор был заметно бледнее, чем до начала суда. Было видно, что он старается держать себя в руках, но получается у него уже не очень. Он устал, а тут его ещё и заставили проскочить по худшим воспоминаниям за всю жизнь – конечно, Лукас был измучен.
– Как ты? – тихо спросила девушка, поглаживая его по щеке. Он опустил веки, тоже делая вдох полной грудью – в зале было, как оказалось, довольно душно. – Если тебе плохо, мы можем обратиться к судье… – начала было она, но Эосфор выдохнул, не открывая глаз:
– Нормально, – уже привычно поднял руку, удерживая её ладонь у своего лица. Помолчал, покачал головой, печально усмехаясь. – Я не хотел, чтобы ты видела, – голос у него был будто бы севший, тихий, но очень серьёзный. – Это отвратительно.
– Перестань, – нахмурилась Харрис. – Ты ведь сам понимаешь, что это неправда. Ты знаешь, – он поднял веки, посмотрел на неё, – что я восхищалась тобой с нашей первой встречи. И сейчас, когда знаю, что именно ты пережил, восхищаюсь ещё больше. Лукас, – Хлоя сглотнула, стараясь убрать комок в горле, застрявший ещё тогда, когда она услышала, как Аманда нагревает кусок металла, – ты герой. Ты прошёл через настоящий плен, через всю войну, не держа оружия, – девушка не заметила, как перешла на шёпот – но именно так сейчас и стоило говорить. Это было не для чужих ушей. Это было для мужчины, который пережил страшные пытки, чтобы отстоять то, во что верил.
Он прикоснулся к её руке.
– Ты прошла со мной, – тихо, едва ли слышно.
– Такую малую часть… – Харрис опустила голову, глубоко вздохнула. – Я не понимала до конца, что застала самые спокойные дни твоей войны. Годфри почти все время был таким обходительным, все твои братья и сёстры… Я знала, что они запуганы – но не могла до конца осознать, насколько. Какой пример был у них перед глазами, – Хлоя опустила веки, пытаясь справиться с чувствами. То, что нахлынуло на неё, было ей незнакомо. Она привыкла отстраняться от трагедий, даже когда непосредственно была связана с происходящим.
Обычно всё было довольно просто: Харрис привозили пострадавших, она с ними работала, пыталась расколоть их мучителей, если те оставались в живых – легко было очерстветь при такой работе, хоть Хлоя и старалась этого не допустить. Но она легко отпускала чужие страшные истории и шла к новым, прекрасно зная, что вряд ли когда-нибудь встретит своих пациентов снова. Особенно живыми.
А сейчас сбежать от кошмара было нельзя. Эосфор сидел прямо перед девушкой, смотрел ей в глаза, придерживал за локоть, желая успокоить. И самое главное – он был с ней. Во всех смыслах: он стал частью её жизни, частью её семьи, пусть они едва ли могли назвать себя парой в том смысле, который привыкли вкладывать в это слово люди. Он не был ей чужим. Его личная трагедия стала и её трагедией тоже.
– Мы позаботимся о них, – сказал Лукас. Девушка согласно качнула головой. – Рэй скоро займётся вопросом опеки, у него есть счета, которые принадлежали ему только формально. Там хватит на всё, – Эосфор пытался переключить внимание с себя, и кажется, у него это получалось – Харрис открыла глаза, посмотрела на него, попыталась улыбнуться. – Им больше никто не навредит, – добавил Лукас. – И не только благодаря мне. Без вас, – он качнул головой, указывая на Эмму и Джека, что беседовали где-то в конце коридора. – Я бы ничего не сделал.
Хлоя шмыгнула носом, понимая, что вряд ли сейчас сдержится – взглянула на друзей, представила, сколько они боролись за них с Лукасом, сколько работали…
По коже пробежали мурашки. Всего этого могло бы не быть, если бы Годфри всего-навсего заглянул в собственный же подарок родному сыну.
Раздалось покашливание. Харрис подняла взгляд – увидела отчима, что стоял чуть поодаль. Слишком далеко, чтобы начать разговор первым, но слишком близко, чтобы решить, что он не собирается с ними говорить.
– Пап? – голос у девушки едва не сорвался, но сейчас ей нужно было немного отвлечься от всего этого – переболеть страданиями Эосфора она должна будет позже, сейчас Хлоя нужна ему – кто его знает, сколько ещё будет судов, и как долго продлится одно только сегодняшнее заседание. – Что случилось?