– Перерезали артерию? – переспросил Эосфор. Девушка взглянула на него – запоздало подумала, что зря рассказала всё в таких подробностях. Это могло напугать его, оттолкнуть от неё – но ней, взгляд Лукаса почти не изменился. Харрис, помедлив, кивнула.
– Да. В теле человека есть несколько артерий, повреждение которых ведёт к смерти.
– А он… долго умирал?
– Очень быстро. Еле успел дотянуться до своей раны, когда упал на пол. При повреждении важной артерии человек слабеет, спасти его практически невозможно. Вряд ли ему было слишком больно, – она поджала губы. – Это, наверное, единственное, о чём я действительно жалею. И это тоже ненормально.
– И… какую артерию вы ему перерезали? – спросил Эосфор. Тут Хлоя остановилась, почувствовав что-то не то. Лукас не спрашивал о том, что было дальше, не пытался утешить её – хоть она и пресекла любое стремление сделать это своими словами о том, что не чувствовала вины. В его характере было бы не послушать этих слов, настоять, сжать руку – но сейчас он задавал определённые вопросы: что она сделала, как, долго ли мучилась её жертва – это было довольно мрачноватые темы для него, особенно после того, как его сестра пришла к ней, чтобы спросить, почему её брат сегодня был таким счастливым.
– Почему ты спрашиваешь меня об этом? – прищурилась девушка. Эосфор тут же отвёл взгляд – Харрис почувствовала, что она была на верном пути. – Самаэль? – настойчиво позвала она. – Не потому ведь, что не хочешь вспоминать о Гавайях?
– Я… – Лукас выдохнул, опуская веки. – Я просто подумал. Вдруг вам придётся… В смысле, если мой отец заставит, или… – Хлою будто окатило ледяной водой, когда она поняла, о чём говорит Эосфор. Да, она сама сказала сегодня об этом его сестре, но всё же, имела в виду немного другое – случайное отравление, например. Не целенаправленное убийство. Об этом ей было страшно даже думать.
– Так, – вырвалось у неё прежде, чем она успела как-то «профильтровать» свои интонации. Получилось тревожно, довольно громко, голос едва не подвёл в самом конце такого короткого слова. – Так, даже не думай. Не смей думать об этом, Самаэль. Я никогда не причиню тебе вред, – Харрис не склонилась, а почти нависла над ним, и Лукас был вынужден смотреть ей в глаза, когда поднял веки. Хлоя была так близко, что заметила, как у него чуть дрожат губы.
– Я и не говорю, что это должны сделать вы, – сказал он едва слышно. Девушка нахмурилась, но Эосфор добавил: – Просто… если у меня не будет шанса отсюда выбраться, – Лукас говорил осторожно, но Харрис чувствовала, что скрывается за этими словами, – я хотел бы знать, как сделать это… быстро, – он отвёл взгляд и поднял руку, будто защищаясь. Хлоя чуть отстранилась, чтобы не заставлять его чувствовать опасность, исходящую от неё, и тут же поняла, что Эосфор не пытался защититься – он неосознанно скользил пальцами по своему шраму на шее. Девушка помнила, как заметила его ещё во время их первой беседы, как ему было неприятно, когда она его трогала – очевидно, это было от попытки повешения. Похоже, желание Лукаса знать, как быстро расстаться с жизнью, было обусловлено тем ужасом, что он пережил в петле.
Хлоя дотронулась до запястья его руки, которой он прикасался ко шраму.
– Ты не хочешь мне об этом рассказать? – мягко спросила она. Эосфор сглотнул, мотнул головой. – Хорошо. Но послушай меня, я не стану говорить, как лучше убить себя. Лучше всего – этого вообще не делать. И я думаю, что ты это и сам прекрасно понимаешь, – она погладила его по чуть влажным волосам. Лукас на секунду прикрыл глаза.
– Простите, – выдавил Эосфор, поднимая веки. Его снова обдало обжигающим чувством стыда – он опять говорил о смерти. Лукас поклялся себе этого не делать – и делал снова и снова. Доктор была намного сильнее него – она пережила столько кошмаров, и на её шее не было унизительных «украшений» от верёвки. Она бы никогда не поступила так, как он – и совесть больно укусила, заставив замолчать. – Я не буду спрашивать, – пообещал Эосфор, дыша сквозь невидимую удавку на своей шее.
– Хорошо, – Харрис поглаживала его по голове, по плечам, успокаивая, как маленького ребёнка. Лукас стиснул зубы, чувствуя, как что-то в груди горит и надламывается, когда она так делает – эта близость была единственной доступной ему. Вероятно, единственной доступной до самого конца жизни, что бы там доктор ни пыталась ему внушить. Он просто был благодарен за то, что она вновь отводила от него гибель. Он должен об этом помнить.
Выдохнув горячий воздух, Эосфор опустил веки. Несколько минут Хлоя просидела с ним рядом – а потом, видимо, подумав, что он уснул, тихо встала и пошла к двери. Лукас отлично слышал, как она закрыла его на замок, как прошла по коридору к своей комнате, как вошла, даже как переодевалась и сидела за столом ещё минут пятнадцать. Боль в груди не утихала, была почти физической. Это было так трудно вытерпеть, что он даже рывком подтянулся, чтобы перевернуться на живот и закусил угол подушки. Чувства раздирали такое маленькое и совершенно не вместительное человеческое сердце. От страха оно колотилось, как бешеное, от разочарования и отвращения к себе – ныло, стуча пульсом в висках, в челюсти. От стыда – словно сжималось, а от того, что Эосфор принял за любовь – благодарности, – старалось стать больше, обнять весь мир, выбросить свою радость от того, что оно ещё бьётся.
От беспомощности давило на горло и хотелось кричать. Слёз не было совсем – потому что не было жалости к себе, осталась только ненависть. У них так мало радости в этой серой жизни под присмотром у отца, а он травит Харрис мыслями о том, что с ними может быть дальше. Зачем он это делал? Зачем до сих пор пытается натолкнуть девушку на мысль, что она должна сбежать?
Вдох, полный надежды. Может, это не просто эгоизм?
Обречённый выдох. А может, как раз наоборот – эгоистичное желание получить самоотверженность Хлои в подарок на свои похороны.
Харрис, закрыв за собой дверь комнаты, глубоко вздохнула. Этот вечер был самым коротким из всех, они не поговорили и тридцати минут – но в то же время беседа оказалась одной из самых тяжёлых, что у них были. Девушка и не думала, что Лукас настолько болезненно переживает свой плен. То есть, она понимала, что ему больно, страшно, что порой он цепляется за неё больше, чем обычно. Просит посидеть с ним подольше, виновато опуская глаза, дарит вот эти цветы, приглашает вместе заняться музыкой – но Хлоя и сама была рада дать ему это общение. В больнице они бы смогли разговаривать не дольше получаса утром и вечером, не считая обязательных сеансов терапии три раза в неделю. Здесь же их практически никто не ограничивал: помимо тех моментов, которые приходилось разделять с семьёй Эосфора, они, в общем-то, всегда находились вдвоём. Харрис искренне считала его своим напарником по вынужденной лжи, и он ей нравился – его честность, сильный характер, даже его истории.
Но ему было плохо. Это и понятно – Хлоя была свободна, она могла взять выходной, могла переписываться и общаться со своими друзьями, своей семьёй – ей даже перед семьёй самого Лукаса не нужно было притворяться. Она умалчивала детали лечения, но была самой собой – может быть, чуть более вежливой версией себя. А Эосфор не мог даже откровенно поговорить с братьями и сёстрами.
Он думал только о своём бесконечном одиночестве в этом доме. Осознавал, видимо, что не может прожить вот так до старости, и не понимал, чего добивается Хлоя своим присутствием в доме. Лукас думал о смерти, уже не как об освобождении, а как о логичном окончании их общей игры. Он не верил, что у них получится добиться чего-то большего, кроме выхода в сад. Прогулка обрадовала его, вдохновила, но потом – эмоции достигли своего пика и обрушились на него негативом. К тому же, Эосфор видел, какой ценой досталась ему эта возможности выбраться на улицу – и наверняка винил себя в том, что происходило между Хлоей и его отцом.
Со всем этим было нужно что-то делать. Лукас не мог думать только о хорошем, и в общем-то, положа руку на сердце, Харрис понимала – ничего хорошего его дальше и не ждёт. То есть, она не знала, как долго будет идти расследование в полиции, к чему оно приведёт, да и сможет ли она всё это время пробыть в этом доме – может быть, всё изменится уже завтра, а может быть, им придётся выдержать вместе ещё не один такой праздник «напоказ», который никому никакого удовольствия не принесёт. Очевидно, что постоянные съёмки вымотают даже её, не говоря уже об Эосфоре, который и без того был нестабилен. Но они с Джорджиной договорились устроить ему настоящий день рождения – насколько это будет возможно в этом доме. И Хлоя не собиралась отказываться от своей идеи. Эосфору нужна была целительная радость, это была её изначальная цель: вернуть того улыбчивого красавчика, что гордо оглядывал посетителей своего клуба, сидя с гитарой или за роялем.
Пусть он не видел возможности вырваться из лап отца, в её силах было подарить ему хоть сколько-то счастья.
И теперь, кстати говоря, Хлоя знала, что именно она подарит ему. Лукас не верил, что в мире есть что-то, кроме Вселенной его семьи – Харрис просто должна была напомнить, что Вселенная, на самом деле, гораздо больше, чем он может себе представить. Пусть это было глупо, по-детски, пусть он улыбнётся её наивности – если хотя бы на пару минут ему станет легче от этого, всё будет не зря.
С этими мыслями девушка выключила свет и легла в постель, как в детстве, укрывшись одеялом почти с головой.
Глава 7.1
Они словно говорят: я люблю тебя
Потянулись дни. Они были почти одинаковыми, за исключением постоянно изменяющихся лиц репортёров и фотографов, что не оставляли этот дом в покое, кажется, ни на секунду. Хлоя старалась балансировать между заботой о Лукасе и выстраиванием тёплых отношений с остальными членами его семьи. Она заметила, что, если была занята разговором с кем-то, это будто бы отпугивало Годфри – и хоть Харрис не думала, что ему сейчас есть до неё дело, поддерживать светскую беседу оказалось не лишним. У неё получилось наладить отношения с Моникой, на которую она огрызнулась в первый свой полноценный рабочий день. Было очевидно, что девушка будет докладывать своему отцу обо всём, что покажется ей подозрительным в поведении Хлои, и потому Харрис решила держать врага поближе.
Временами они и с Амандой перекидывались парой фраз. Хлоя не хотела подпускать её близко – это было бы уже глупо. Может, и Моника не была такой дурой, какой старалась ей показаться, но её, по крайней мере, было легче контролировать. Они болтали о её фотографиях на обложке модного журнала, обсуждали показы новых коллекций, наряды ведущих в разных шоу – Харрис не интересовалась, на самом деле, и половиной из того, о чём ей приходилось говорить. Приходилось выделить лишнее время вечером, чтобы найти в Интернете больше информации. С Амандой же вряд ли можно было поговорить о чём-то таком простом и не особо важном.
С другими было попроще. Даже Лукас после той тяжёлой беседы слегка оправился, когда прогулки заняли своё место в их ежедневном расписании. Конечно, он бывал на улице только под присмотром Хлои, да к тому же – в определённые часы, в качестве терапии. Но скоро час превратился в два часа, потом в три – Эосфор оживал, как больной цветок, за которым начали ухаживать. Его кожа быстро темнела, тело набиралось сил, и вот он уже сам бодро толкал окрепшими руками коляску, перелезал в ванну и на кровать в разы быстрее, чем до этого. Харрис это радовало – на семейных фотографиях он не должен был выглядеть жалким заморышем. Возможно, Годфри и сам подумал об этом, когда позволил им гулять в саду.
Сама же она решительно посвятила всё своё время на то, чтобы подготовить достойный праздник для Лукаса. Хлоя сознательно немного сдвинула их режим, чтобы Эосфора не потянуло в сон сразу после ночных съёмок и изматывающего Рождества. Вскользь обронила пару слов об этом при Заке, чтобы ни у кого не возникло вопросов, если вдруг столь длительное бодрствование окажется подозрительным. Вместе с Джорджиной они подготовили почву: никто не должен был знать об их особенном плане, а если уж свидетели находились – их нужно было ввести в заблуждение относительно этой затеи.
Впервые за всё время, что было проведено в этом доме, Хлоя действительно чем-то увлеклась. Вместе с сестрой Лукаса они выбирали, что приготовят для него, как сделают это так, чтобы не попасться тем парням, что варили на всю эту немаленькую семью. Кухня редко была свободна, но Джо потратила целую неделю, наблюдая за ними, и выяснила, когда можно будет проскочить туда. Хоть каждый раз, как Джорджина входила к ней в комнату, Харрис становилось страшновато – вдруг девочка всё-таки не так хороша, как хочет показаться, и собирается предать её, лишь выжидает момента? – ей на самом деле нравилось заниматься всеми этими тайными приготовлениями вместе с ней. У Хлои не было младших братьев или сестёр, ещё не было детей, и отчаянно не хватало друга, которого можно было бы не отделять рамками отношений «доктор-пациент» – и Джо разом справилась со всеми этими ролями.