— Отлично. Вот такая поза немножко неприлична, и не всякая девушка так станет. Эта — чуть более неприличная, и на нее решатся единицы. Эта — уже наверняка неприличная… эта — еще хуже… а эта — уж такая неприличная, что я не согласилась бы так позировать с открытым лицом, разве только по твоей просьбе.
— Зачем смотреть, если закрыто лицо?
— Спроси у Дюка, он объяснит.
— Я не вижу здесь ни хорошего, ни плохого, — он добавил марсианское слово, обозначающее нулевое состояние.
Поскольку Майку не все было понятно, разговор пришлось продолжить по-марсиански. Где это было возможно, Джилл и Майк пользовались марсианским языком, в котором очень тонко определены и разграничены эмоции. Вечером Майк пошел смотреть выступление Джилл. Она вышла на сцену, улыбаясь всему залу, и особо — Майку. Джилл обнаружила, что присутствие Майка в зале усиливает радостное чувство: ей казалось, что она светится в темноте.
Когда девушки образовали на сцене живую картину, Джилл оказывалась в нескольких шагах от Майка. (Уже на четвертый день директор сделал ее примадонной, сказав: «Я не знаю в чем тут дело, малышка. У нас есть девушки и пофигуристей, но в тебе есть нечто, на что клюют посетители»).
Джилл медленно обратилась к Майку:
— («Что-нибудь чувствуешь?»)
— («Вникаю, но не во всей полноте»).
— («Посмотри туда, куда смотрю я. На того коротышку. Он дрожит, он жаждет меня»).
— («Я вникаю в его жажду»).
— («Ты его видишь?»)
Джилл уставилась посетителю в глаза, чтобы одновременно усилить его интерес и позволить Майку видеть ее глазами. Джилл уже неплохо думала по-марсиански, и они с Майком стали настолько близки, что могли одалживать друг другу глаза, как это заведено на Марсе. Майк свободно пользовался глазами Джилл, она же могла смотреть его глазами только с его помощью.
— («Мы вместе вникаем в него. Великая жажда по маленькому братцу»).
— («!!!»)
— («Да. Прекрасная агония»).
Музыка переменилась. Джилл пошла по сцене, двигаясь плавно и томно. Она чувствовала, как в ней в ответ на жажду Майка и посетителя разгорается желание. Обходя сцену, Джилл приближалась к маленькому посетителю и не отрывала от него взгляда.
Происходило что-то необъяснимое (Майк не говорил, что такое возможно): она воспринимала чувства другого человека, дразня его глазами и телом, и передавала эти чувства Майку. Вдруг она увидела себя глазами посетителя и ощутила всю силу примитивного звериного желания, которое тот испытывал к ней.
Джилл споткнулась и чуть не упала: но Майк поддерживал и вел ее, пока она до конца не овладела собой.
За сценой девушка, шедшая сзади, спросила:
— Что случилось, Джилл?
— Зацепилась каблуком.
— Как ты удержалась, ума не приложу! Как будто кто-то тебя на веревочках вел.
— («Так оно и было!»)
— Попрошу ответственного за сцену проверить это место. Там, наверно, доска отстала.
Весь вечер Майк показывал Джилл, как она выглядит в глазах того или иного посетителя, стараясь не пугать ее. Джилл удивилась: все воспринимали ее по-разному. Один смотрел на ноги, другой был очарован покачиванием торса, третий замечал лишь величественный бюст. Майк показал ей и других девушек. Джилл с облегчением отметила, что он воспринимает их также, как и она, только острее; и с удивлением — ее возбуждение росло, когда она видела других девушек глазами Майкла.
Майк ушел, не дождавшись конца шоу. Джилл не рассчитывала застать его дома, потому что знала: он отпросился с работы, чтобы посмотреть шоу. Но, еще не входя в свой номер, она почувствовала его. Дверь открылась перед ней и закрылась, впустив ее.
— Здравствуй, дорогой! Как хорошо, что ты дома!
Он улыбнулся.
— Я понял, что такое неприличные позы. — Одежда Джилл исчезла. — Ну-ка встань в неприличную позу!